Покинув памятное совещание, поселенец Эшенбах был вынужден прислониться к стеночке, чтобы не упасть из-за приступа головокружения. Ноги подгибались, казалось, из всех пор на теле выступил противный, холодный пот: сама по себе речь, необходимая для ее произнесения сосредоточенность, а, главное, необходимость держаться достойно, с силой и уверенностью, выпили невеликий остаток сил. Он стоял, в общем бездумно, и в голове крутилась одна-единственная мысль: как он будет добираться до постели? И, в продолжение: сколько пройдет времени, прежде он сможет хотя бы попытаться? Додумать до конца ему не дали, а сомнения прервали со всей решительностью. Он уже в который раз удивился, хотя уже мог бы привыкнуть. Уверенная, не ведающая сомнений рука взяла его за плечо:
— Пошли, герман. Пошли, орел щипаный… Дойдешь, аль на закорки взять?
Эта женщина… Он с трудом поднял голову и, борясь с дурнотой, открыл глаза.
— Если ти опять хваталь меня, как мешок карьтошки, я, я…
— У, заладил! «Я» — да «я». Тебе до ветру-то по стеночке ходить, а ты к бирюкам этим подался болты болтать… Дойдешь, говорю?
Ее извиняло только то, что насчет «закорок» она говорила без всякой задней мысли, совершенно искренне: не может человек идти, так отнести надо. Чего тут непонятного? И он смирился, по крайней мере временно, кивнул с благодарностью, принимая помощь.
— Я дойдешь, йя… Данке…
Ему и впрямь стало чуть полегче, то ли от того, что все-таки перевел дух, то ли от исходящих от нее волн уверенности и несокрушимой силы. Кажется, в старые времена это называлось «животным магнетизмом».
Неделю тому назад он умирал. Потерял память и, мотая головой, нес лязгающую и шелестящую чепуху, лежа на персональном начальственном топчане в положенной ему по статусу персональной выгородке поселенческого барака. Собственно, никаких других статусных благ ему особо и не полагалось, а то, что было, стало знаком уважения и приверженности к орднунгу со стороны соплеменников. Таких же военнопленных поселенцев, изъявивших желание поднимать Целину, как он сам. Предложили выбор, пообещали кое-какие послабления и он, агроном и землевладелец в шестом поколении, согласился. Лучше делать то, что хорошо умеешь и доподлинно знаешь. Держали вольно, перекличка раз в неделю и за все время не случилось ни единой попытки побега. Потому что — НЕКУДА было бежать. Тот дом, та родина, что прежде, просто прекратили свое существование, кругом были либо русские, либо подконтрольные русским земли, либо союзные русским страны.
Особо голодать — не голодали, нечего говорить, но и полноценным здешний паек тоже назвать было нельзя. После зимы, после мытарств по лагерям и переселенческого состава, который был никак не слаще лагеря, снег с дождем в сильный ветер в поле, далеко от всякого жилья. Не удалось вовремя обогреться, и даже его выносливый, ко всему привычный организм старого солдата не выдержал. К вечеру его заколотило в потрясающем ознобе, появилась колющая боль в груди, а к утру начался бред. Дарья Степановна, помимо всего прочего, взялась стряпать на поселенцев, приходила рано-рано, — за три солдатских котелка собственной стряпни. Она не то, чтобы положила на Эшенбаха глаз, а — как-то с самого начала выделила его. Обратила внимание. А тут вдруг не вышел к столу. Да и, кроме того, сквозь сбитые из горбыля стенки было хорошо слышно, как он то стучит зубами, то несет чушь. Отодвинула дерюжную занавесь, потрогала ледяную руку и раскаленную, как уголь, голову, и отправилась домой. У нее имелось свое, законное место в бараке, но она все-таки с осени соорудила себе «балаган». Как положено бывалому солдату, Дарья Пыжова в совершенстве знала, как обустроить землянку, чтоб и не затопило, и можно было бы протопить. Тут, правда, скорее, имела место полуземлянка, поверх которой как раз и располагался тот самый балаган. Копала сама, а Маркушка помогал. Хоть и не бог весть, какая помощь, а все-таки. От старшей, Фиски, и того не было. Лучше даже не говорить. Горе одно. Да и, с другой стороны, нельзя гневить Господа: то, что она отыскала их, обоих, то, что они оба вообще остались живы, не сгинули, было форменным чудом, в которое и поверить-то невозможно. Видать, за все приходится платить, а за чудеса особо. По отдельному счету.
Дарья сгрузила котелки на стол, махнула отпрыскам, чтобы садились есть, а сама отправилась прочь со двора.
— Ма, ты куда?
— Германа имать.
С барачного двора она позаимствовала стандартную рудничную тачку, — бог весть, чью, — все равно собиралась вернуть, а что не спросившись, так ей все равно не отказывали. Так что какая разница?