— На-айн! Нетт, нетт, я, разумеется, не ждать. — И уточнил. — Это правда.
Окончательно запутавшись, или вообще черт его знает почему, но только с этого дня она старалась попасть к обеду. Как будто проклятый фриц привязал ее чем, ей-богу.
Вообще же Эшенбах именно в силу своей молчаливой благожелательности стал чуть ли ни первым человеком в жизни Дарьи Степановны, с которым она позволила себе поделиться заботами. Если точнее, то всего одной заботой, потому что остальное было не в счет. Мелочами, не заслуживающими внимания. В ходе поисков блудной дочери, постепенно приближаясь к не имевшему своего постоянного места детищу, она поневоле довольно много узнала о ее образе жизни.
— … гулящая. — Пригорюнилась Мама Даша, как это приключалось с ней время от времени, минуты на две — на три. — Не то с двенадцати лет, не то мене. Из-за ее и домой не поехала, тут застряла, чтоб не убегла. Да с дурной болезнью, Марьяна-фершалка на учет ставила, вылечила. И ладно бы так гуляла, а то, бают, такую срамоту творила…
И простыми словами объяснила, какую именно. Впору было сгореть со стыда, а ему хоть бы что.
— Это называется «французская любовь», — кивнул он, — молодые девушки рискуют получать сильную привычку… Но это не есть сильный вред для здоровья. Это есть, как его? А, «ерунда», вот.
Такое спокойное отношение к тому, что у нее вызывало почти суеверный ужас, на какую-то минуточку обидело ее, но потом она вдруг, первый раз в жизни почувствовала что-то вроде облегчения только от того, что, оказывается, на ее проблему может существовать совсем другой взгляд.
А он, тем временем, продолжал.
— Свободная любовь… — блядство, да? — это, разумеется, не есть хорошо. Но у вас исходно неверный подход. Она не только есть твоя дочь, она во-первых своя собственная. И ви не сможете жить за нее ее жизнь, только до предела осложнить свою.
— Тебе хорошо говорить, немчура!
— Мне не есть хорошо говорить. У меня билль две дочерь, они вместе с моей женщиной погибли в поезд. Воздушный налет, да? И поэтому я знаю, пусть бы жилль как хотят, только бы жилль.
— Да мне-то что делать?
— Я думаю, — ты все делать правильно. Все время работа, обо всем заботиться, ничего не делать плехо, хорошо воспитайт сын. Скорее, нужно кое-что не делайт. Не ругать, не спрашивать, где была. — И сказал вдруг с едва заметным, но неожиданным оттенком важности. — Я посмотреть.
И она вдруг успокоилась, поверила: он знает, что говорит, и в данном случае может оказаться полезным другой, полученный совсем в других условиях опыт. Опыт больших городов, где люди в уличной толпе не знают друг друга, а в многолюдье легко, как какое-нибудь поветрие, распространяются как знания, так и пороки.
Он бы сказал по-другому: традиционное общество имеет слишком узкий диапазон приемлемых форм поведения. Поэтому при смене уклада, переходе к цивилизации всякого рода коллизии морального характера, скорее всего, попросту неизбежны.
«… Большой Хлеб. Такой большой, что хватило и скоту. Многочисленному, а потом просто бесчисленному, потому что подсчитать в сложившихся условиях осторожно восстанавливаемой „многоукладности“ стало проблематично. Это, как выигрыш грандиозной кампании на окружение во время войны, сказалось и на положении остальных фронтов. Исчезла необходимость из года в год забирать последнее у разоренных войной, опустошенных мобилизацией сел на западе страны. Государству по-прежнему было, особо, нечего дать труженикам села, но, по крайней мере, теперь можно стало позволить им не трудиться круглые сутки на Страну, как-то позаботиться и о себе. Применительно к колхозам это выражалось в фиксированном размере налога при значительно пониженной его ставке. Что свыше — можно было продать. Это больше поспособствовало внедрению новых, высокоурожайных сортов, чем что бы то ни было другое. Неожиданно быстро появились люди, способные с хорошей выгодой продать „излишки“, в том числе — за границу. Увеличение субъектов хозяйственной деятельности сказалось неожиданно быстро. На витрины продуктовых магазинов начало возвращаться подзабытое изобилие, но многочисленные рынки отреагировали куда быстрее» (Из книги «Колосья на Гербе». И. Первушин, 1976 год.)
А совместными усилиями госторговля с рынком подстроили партии, правительству и советской власти ловушку, которой те вовсе не ожидали.
Это мужчины ходят за покупками. Женщины ходят на базар. В сопровождении мужчин, когда предполагается закупка картошки на зиму, капусты и огурцов под засолку, или в одиночку в остальных случаях, чтобы не мешались. Воскресным утром по холодку. Но уже и в эти ранние часы приближение базара давало о себе знать издалека. Чуть ли ни за два квартала от довольно скромного участка земли за изгородью, с надписью над входом «Колхозный рынок». Куда там. В этом году, в этих краях, да еще в августе месяце он и близко не был способен вместить всех желающих. Прямо на тротуарах, на обочинах дороги, в близлежащих дворах, за гостеприимно распахнутыми или осторожно, с намеком приоткрытыми воротами частных подворий высились горы белой, желтоватой, розовой картошки, золотистого, синего, красного лука. Пирамиды помидоров всех цветов и размеров, от «сливки» размером поменьше куриного яйца и до огромных, чуть ни в два кулака, красно-розовых, от спелости готовых лопнуть, обнажив зернистую мякоть неописуемого вкуса и с головокружительным запахом. Отвалы бесстыдно-зеленых, пупырчатых огурчиков. И самая малость, — горками по три — по пять штучек, — малосольных. Арбузы из Астрахани, терриконами повыше человеческого роста, хотя до главной арбузной поры оставалось еще недели две-три. Дыни из Средней Азии в жару источали такой аромат, что свербело в носу, а во рту сама собой начинала скапливаться слюна. Уже здесь — связки остро пахнущей вяленой рыбы, местной, из Дона, и привозной, с Волги, но пока — в сторонке, пока — скромно, понемногу, пообок от основного товара, не как главное. Только в качестве слабого намека на неописуемое богатство рыбных рядов самого базара. Бабушки с яблочками ранних сортов, связками зеленого лука и пучками петрушки с укропом. Ох, уж этот укроп с его запахом. Этакая мелочь, — а умеет создать нужный настрой.