Но тут продавались товар простой и бесхитростный, тяжеловесный и подвохов не содержащий. Вещи более серьезные, за которыми глаз да глаз, полагалось продавать на самом рынке. Если получится. В этом году, решив прекратить борьбу со стихийными явлениями природы, власти пошли на то, чтобы развернуть несколько торговых рядов перед воротами, на базарной площади. Еще примерно в два раза больше организовались сами.
Пахучее подсолнечное масло артельной выделки или вовсе самогонное, от светло-желтого, до почти коричневого. Мед, только откачали, прямо с пасеки, или вовсе в сотах, на любителя, и тут разнообразие цветов и еще больше от почти белого, с акации, и до почти черного, но больше всего липового, с самым летним запахом на свете.
Молочный ряд манил желтым творогом, сметаной такой густоты, что стояла ложка, ядрышками свежесбитого, все в капельках сыворотки, сливочного масла, просто молока утренней дойки. И еще в этом году было кое-что новенькое: впервые на базаре появились сыры, причем довольно много сортов. Местные и с Кавказа. Всякие. Это… даже смущало, потому как сыр был как-то не базарным продуктом. Его и так-то не было привычки есть.
Исходно предполагалось купить немного говяжьей грудиночки, побаловать мужа щами из молоденькой, — аж жалко ее, — капусты, но путь к мясным рядам лежал мимо прилавков с копченостями. Бесконечное, даже избыточное разнообразие форм, цветов, звуков и, главное, запахов вызывало что-то вроде легкого опьянения, как от стакана молодого вина, лицо раскраснелось, участилось дыхание и сердце забилось веселей. Молодая хозяйка инстинктивно сжала в руке кошелечек, — муж подарил на день рождения, — чтобы тот каким-нибудь образом не вырвался из рук и не кинулся в распыл, взятые, казалось бы, с запасом деньги виделись теперь настолько ничтожными, настолько несоразмерными с окружающим изобилием, что, казалось, могли не то, что растаять, а прямо-таки испариться сами собой.
Хотя, с другой стороны, будь денег побольше, она просто не доволокла бы поклажу до дому. Кошелки и без того порядочно отмотали руки, напоминая, что пора домой. Не ближний свет, между прочим, шесть остановок на автобусе, но это была не та трудность, что напрягает или вызывает раздражение.
Дома, в двухкомнатной квартире на четвертом этаже новенькой шестиэтажки, — с настоящим лифтом! — она бесстыже завалилась тугим боком на покрывало застеленной кровати, прямо в чем была, с ногами, только босоножки сбросила. Ноги порядочно-таки гудели, но о настоящей усталости речи, понятно, не шло: это так, на пятнадцать минут, не больше. От всей души, можно сказать, — всем нутром, — удовлетворенно вздохнула. Видимо, в этом «ух-х-х!» что-то такое содержалось, потому что Олег, — это муж, — пришел поглядеть, в чем дело и все, что надо, увидел. Жена ему в этот момент показалась такой крепкой, такой свежей, такой пахучей… Да что там: такой необыкновенно желанной, еще больше, чем четыре года тому назад, в невестах, когда только начали встречаться. Куда там. Сейчас она вся прямо-таки светилась, а глаза стали какими-то темными. Смотрит, и молчит.