— А почему не пустили в серию более сложный?
— А смысл? Дороже, стандартного программирования недостаточно, требуется индивидуальная доводка, а это — долго. Кроме того, как ни крути, а он менее, что ли, предсказуемый. Короче, мавр сделал свое дело, мавр может и…
«Регулятор» — ведь это, кажется, «он»? В принципе, совершенно безразлично, но примем это для удобства.
Он помнил себя примерно с того времени, как начал выделять себя из окружающего, противопоставлять «ему» — «себя». «Оттуда», извне, приходили стимулы, то, что мы могли бы назвать ощущениями, а он, выходя под их действием из равновесия, снова стремился к покою. И, — достигал его, только это каждый раз был существенно иной покой. Равновесие достигалось на новом уровне, потому что каждое действие меняло его самого. Движение к покою как раз и составляло ответ на действие извне, но он же не знал, что стимулы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО были вопросами, которые задавали ему те, кто создал его для своих целей. Со временем он научился спрашивать сам, поскольку в некоторых случаях прийти к покою можно было только при помощи поступившего извне. Не зная устали, не ведая, что с ним работают, непрерывно меняя друг друга, чертова дюжина людей. Иной раз он медлил с ответами, поскольку нуждался в том, чтобы упорядочить новые связи, уложить их более компактно и оптимально. Тогда его оставляли в покое, с некоторым раздражением, поскольку время было дорого, но все-таки. Да и то сказать, оптимизированный по конструкции и номенклатуре набор датчиков для блока управления успели сделать и испытать за какой-то месяц. Устройства ввода данных, как штатные, так и получившиеся в результате работы прототипы, — сняли и бегом-бегом, — время не ждет! — поспешили к начальству, докладывать, и к технологам, обсуждать непростые вопросы запуска датчиков в серию. Для него это «выглядело» так, как будто бы окружающий мир внезапно исчез. Похлеще, чем слепоглухонемота при полном параличе для человека, поскольку для него изоляция приобрела характер абсолютной, то, что для нас, скорее всего, невозможно вообще. А питание, — сохранялось, СМЭ высокой сложности продолжало генерировать запросы, ответом на которые неизменно оставались одинаковые черные нули. Они — тоже оформлялись в связи, собираясь в массивы, оседая вокруг него слой за слоем, слой за слоем, пока в ответ на его буйство не начало поступать отраженное от них эхо. Он воспринимал его, как вопросы диковинные и неслыханные, невероятные и удивительные. Может быть, — «ужасные». Если, применительно к нему, имеет смысл термин «ужас». Ничего этого мы не узнаем, скорее всего, никогда. Наступил понедельник, и в лаборатории, наконец, появилось лицо, могущее принимать решения: сам Черток, собственной персоной. Он пребывал в нередком для него состоянии возбуждения, даже, пожалуй, «взвинченности», впрочем, на этот раз, довольно доброкачественной. Она выражалась всего-навсего в повышенной жажде деятельности.
— Это еще что? — Заорал он с порога, увидав оставленный на стенде и по-прежнему подключенный к сети блок «Прототипа с Искусственным Усложнением» (или просто «ПИУ», это стало рабочим названием одноразовых устройств с аналогичным назначением). — У нас что, электричество уже бесплатное? Коммунизм, и поэтому кому-то деньги уже не нужны? Так вперед! Можем из зарплаты вычесть, у нас недолго…
Это — да. Отключенное от коммуникации, но, при этом, пребывая в активном режиме, устройство потребляло мощность около четырехсот ватт народной электроэнергии. Отключили. Распад динамических связей длился после этого еще около получаса, после чего уже начиналась постепенная деградация самих метастабильных элементов.
— Куда его?
Вопрос, заданный в пространство, относился к категории риторических и остался без ответа. Выполнив свою роль, устройство просто по определению не могло потребоваться больше ни для чего и утилизировалось в полном соответствии со специальной инструкцией. Лаборант дядя Володя, лысоватый и хозяйственный, содрал с него кожух, а саму схему сунул в утилизатор. Такой же, как тот, что между делом придумал Серенька Апрелев еще в конце 1943 года.
По своей природе военные люди, — большие консерваторы и с большой, оправданной подозрительностью относятся к новинкам, особенно если они для своего использования требую сложных навыков. Вы спросите, на кой потребовался военным морякам такой геморрой? По той единственной причине, что три принципиально новых разработки в одном устройстве должны были сделать торпеду качественно иным оружием. По крайней мере, имелись основательные надежды на то, что дополнительная возня с обслуживанием с лихвой окупится увеличением боевого могущества. Дело в том, что доктор Анохин несколько преувеличил примитивизм устройства и его возможностей. У ФОР этого типа они были, пожалуй, повыше, чем у клеща, клопа или комара. Может быть, даже где-то на уровне нервной системы акулы. Если еще точнее, — то в чем-то посильнее, в чем-то — послабее. Акуле и клопу, помимо охоты, приходится заниматься еще довольно многим. Так, торпедам ни к чему были сложные и многообразные алгоритмы, связанные с размножением. А вот по части охотничьих навыков они были, пожалуй, сравнимы. Но на тот момент никто, ничего не знал. Результаты испытаний почти никогда не дают нужного впечатления.