— В том, что вы могли бы озолотиться, а вместо этого продолжаете работать на дядю. Да, я понимаю, что этому дяде‑таки приходится давать все, что он хочет, но…
— Короче, гражданин Саблер.
— Во‑первых — сахар. Холера мне в бок, если ты не сможешь делать его так же, как делаешь горючее, из куги и щепок. Ты, наверное, не знаешь, но это‑таки неплохой продукт. Хорошо хранится и неплохо меняется на другие продукты. Во‑вторых, я договорился с родственником по линии тети Суламифь, и он передал мне через шкипера эту их плесень. С твоими фильтрами, гражданин Берович, я берусь наладить производство готового пенициллина через пару‑тройку месяцев. И вообще хочу перед смертью вспомнить за свою профессию, что я‑таки провизор и уже не надоедать этим шумным шкицам. Я тебе покажу — что, а ты мне сделаешь — как. Мы с тобой сделаем витаминные брикеты, Саня! Для поддержки сил слабосильных, выздоравливающих, утомленных работой и неисправных по мужской части. А еще это хорошо для поддержки финансов.
— А еще для того, чтобы сесть лет на пятнадцать за нецелевое расходование.
— Знаю. Я просто впал в детство и мечтаю, а ты грубо возвращаешь меня к жестокой реальности.
Так что частью шефской помощи была и глюкоза (с сахарозой, в связи с характером сырья, возникли сложности), и столь знаменитые впоследствии «саблеровские» концентраты. А еще — сушеные вакуумом грибы из подвалов, где их сотнями тонн выращивал на всякой дряни и гадости гражданин Вавилов. А еще — десятки тонн зелени из теплиц, которые тоже находились в ведении этого гражданина. Гражданин справлялся совсем неплохо, только все время дрожал и боялся посмотреть в глаза любому начальству. Очевидно, у него была крепко нечистая совесть.
Еду давали без обмана: по полкотелка, страшно горячее, густое варево, с пшенкой или перловкой, и с грибами, и с тушенкой, пополам, по куску хлеба, хоть и ячменного, но зато свежего. Поллуковицы или горсть крошеной зелени, на выбор. И брикетик размером в два спичечных коробка, сладкий, но сильно вязкий, и довольно твердый, навроде ириски, пока ее хорошенько не разжуешь. Раздали, свернулись, подхватились — и вперед, готовить позицию «через одну». Первые два дня добавки не давали, а кормежка была через каждые двенадцать километров. Категорическое требование: чтоб варево раздавалось страшно горячим имело свой смысл: при всем желании не получится глотать, давясь от жадности, а потом повалиться, обхватив живот руками. Имел место тот редкий случай, когда именно количество народу играло первостепенную роль, и потому берегли, по возможности, всех. Во время самой первой кормежки личный состав, понятно, навалился толпой, перевернул часть котлов, расхватал рационы, а часть затоптали в давке. Больше номер не проходил, дисциплина приема пищи, как ключевого элемента всего Южного Марша поддерживалась самыми свирепыми методами. А потом все попросту привыкли и втянулись, убедившись, что дадут — обязательно, никого не обделят, и отобрать не позволят. А вот сворачивались кормильцы быстро, не засидишься, и опоздать было никак нельзя. Надо было подниматься и идти. А потом, проголодавшись, уже спешить к следующей стоянке. Само собой разумеется, «бруски» все нормальные люди совали в карманы, чтобы закусить по дороге. Правду сказать, консистенция их была не под каждые зубы, особенно цинготные, слишком вязкая и упругая: молока на заводе не хватало, и поэтому Саблер положил в основу своего витаминного изобретения сублимированную глюкозную «патоку» в смеси с ячменной мукой. Сломать эту вещь оказалось практически невозможным, да и разрезать — довольно затруднительным: поэтому по большей части их медленно мусолили. Зато эта самая цинга проходила, почитай сразу, за несколько часов, много — за сутки.
Стоянка стоянке рознь, часть личного состава, спецконтингент из женских лагерей, беспризорников и детдомовцев, тех, что показались покрепче и пошустрее, на грузовиках забросили далеко вперед основной колонны. Там их ждали несколько крепких автоматчиков бывалого вида, жирный старик в меховой кепке с наушниками, тощий, кашляющий старик в пальто и шапке пирожком, и пятеро девушек в ватниках, ватных штанах и серых ушанках. А жирный старик, улыбаясь доброй улыбкой опытного ростовщика и рабовладельца, проговорил:
— Чтоб вы‑таки поняли: шьто вы соберете, на том и поедете…
Грузовики, понятное дело, развернулись назад, далеко в тыл: если кто и не останавливался ни на минуту за все время Южного Марша, так это грузовики. И при том, что людей катастрофически не хватало нигде, в грузовиках было все‑таки по два шофера, чтобы остановки не было никогда, ни на секунду.