Новые автоматические зенитки были скрытно установлены на позиции, избранные по новым принципам. Как раз для того, чтобы добиться максимального эффекта от масштабного применения. Это, в общем, удалось.
В этот недобрый день бомбардировочная авиация фронта напоролась на втрое большую плотность зениток, расположенных по «эстафетному» принципу, с перекрывающимися секторами обстрела. К этому немцы с присущей им точностью подгадали подход к месту сражения истребительных групп. Поэтому то, что получилось в первый момент, было бойней в наихудшем ее варианте. Могло выйти и еще хуже, если бы русские начали упорствовать, но, вопреки расчетам немецкого командования, было принято чрезвычайно грамотное решение о немедленном прекращении операции. И все равно потери были огромными, в один день с задания не вернулись многие десятки самолетов. А, учитывая то, что сбивались машины по большей части на малой высоте, при этом погибли и пилоты. Это — плохо, но ничего, это бывает, и будет время от времени происходить всегда, если твоим врагом является германская армия, как бы она ни называлась, рейхсвер или вермахт, а ты на миг ослабишь предельную бдительность. Вот только в этот раз последствия Черного Вторника имели достаточно нестандартные и далеко идущие последствия.
— И что? Никто, ни единый человек во всем полку даже не попробовал поднять новую машину?
— Виноват, товарищ генерал‑лейтенант.
Савицкий, опустив голову, прошелся перед вытянувшимся в струнку гвардии майором. Резко остановился, поворачиваясь к подчиненному лицом. Ткнул его пальцем в грудь.
— Вы — командир. Почему не организовали освоение техники? Почему не возглавили лично?
— Разрешите доложить. Технари не знают технику и не умеют ее обслуживать.
— Почему не доложили? Техника не обслуживается, не заправляется, не используется, а вы, майор, не докладываете.
Гвардии майор молчал. Собственно говоря, генерал и не нуждался в его ответах. Человек воевал. Человек командовал боевыми летчиками. Воевал и командовал хорошо, но ему этого, в общем, хватало. Более, чем хватало. А ему подсовывают машину, выглядящую более, чем ненадежно. Он не без оснований считает, что попытка освоить ее и еще уменьшит его, и без того невеликие, шансы выжить на этой войне. Гвардии майор в машину совершенно не верит, боится ее и ненавидит. Не пробовал, но ненавидит заранее. Он хороший летчик, но испытательской жилки лишен напрочь. Как девятнадцать человек из двадцати, является умеренным консерватором, и считает, что машина без винта, да еще посередине войны, — явный перебор. Поэтому саботирует, и саботировать будет.
Обычный военный бардак. Сделали машину, вбухали бешеные народные деньги, а она не летает. Потому что просто некому научить людей. Достаточного количества инструкторов нет, да и быть не может. Наука этого не допускает.
Савицкий тихо, сквозь зубы выругался, спросил вполголоса.
— Ссышь, майор?
— Опасаюсь, товарищ генерал‑лейтенант. Тут, говорят, особый талант нужен.
— Кто говорит?
— Говорят…
Говорят, в армии просто. Приказал, — и проблема решена. Это, конечно, верно. Но приказ приказу — рознь. Он совершенно спокойно послал бы майора на верную смерть, а майор беспрекословно, не имея сомнений в таком его праве, приказ бы выполнил. А здесь не то. Здесь так не годится, и не спрашивайте, почему. В каждом виде деятельности есть такие вещи, которые нужно чувствовать, есть они и в военном деле, и тот не генерал, которому этого не дано.
— Так что прикажете, — прошипел Евгений Савицкий, — товарищ гвардии майор, мне «лавочкина» осваивать?
И отвернулся. Майор не ответил. Это был редчайший случай, когда в равной степени невозможно ответить ни «так точно», ни «никак нет». Аудиенция была закончена. Ее попросту нельзя было продолжать дальше. Его ждала бессонная ночь. В конце концов, на войне — как на войне, на ней гибнут и генералы. Получается так, что предстоящее завтра является обязательной частью его собственной войны. Его долгом, именно что как генерала среди пилотов, человека, который делает то, чего не могут остальные. Люди, созданные для своей работы, обычно чувствую такие вещи. Ночью освоить, днем полететь, и полететь не абы как, а хорошо.