Сталинские соколы потопили все, способное плавать, все, что имело несчастье оказаться в эти дни близ берега, а истребителей люфтваффе, которые, скорее, обозначили присутствие, нежели присутствовали по‑настоящему, задавили числом, оттеснили с места боев и не позволили оторваться, вырезав всех, кто пытался сделать хоть что‑то. Поначалу потери среди советских машин были огромными из‑за предельно сконцентрированного и блестяще организованного зенитного огня, а еще по той простой причине, что по ним с земли палило все, способное стрелять, кроме, пожалуй, пистолетов, а скученность вооруженного люда внизу, и, соответственно, плотность огня, была просто‑таки непомерной, но постепенно сопротивление прекратилось. Сверху берег походил на пылевую тучу, в которой непрерывно сверкали вспышки сотен разрывов. В один день красные соколы истратили такое количество авиационных боеприпасов, которого вполне хватило чуть ли не на полный месяц боев. Тем временем танки, ведомые штурмовыми группами, без особых задержек смяли усиленные заслоны на оборонительных рубежах немцев и неудержимой лавиной повалили к побережью. То обстоятельство, что по дороге им то и дело, во множестве попадались горелые, варварски изувеченные «тридцатьчетверки», никак не делало танкистов добрее.
Сначала задумали, потом готовились, потом делали, и только потом, когда все кончилось, задумались над тем, что, в конце концов, натворили. Никто не ожидал, что получится почти так, как задумано. И даже в голову не брал мысли о том, как именно может выглядеть полный успех. Потому что если что‑то, когда‑то в этой войне и шло, то непременно через пень‑колоду, и никак иначе.
Единственным аналогом может послужить, пожалуй, только впечатляющий бенефис японцев под Перл‑Харбором: они, понятно, добивались успеха, но и рассчитывать не могли, что он будет таким. И не были к нему готовы.
Происшедшее было военной катастрофой, никак не уступающей Сталинграду масштабами, и значительно превосходящей его драматизмом, а также масштабом, концентрацией во времени и пространстве, а еще очевидностью неслыханного кровопролития.
Парадокс: если бы не два дня постепенно затухающих боев после первых суток, слившихся в одну непрерывную массовую бомбежку, если б не было таких, которые все‑таки сдались в плен, можно было бы сорваться.
Матвей Торцов, колхозник из‑под Смоленска, у которого дом сожгли вместе со всем остальным селом, а семья безвестно сгинула, ни слуху — ни духу, добравшись до берега и увидав воочию сложившуюся картину, присел на камушек и развел корявыми руками:
— Тоже как‑то не по‑божески… Это ж уже не война никакая…
— Чего ты там бормочешь?
— Да тоже как‑то… Как будто не стрелял, а расстреливал.
— А ты их пожалей. Они нас мно‑ого жалели…
— Да знаю я!
— Так не болтай лишнего.
— Да не болтаю. Не знаю, как сказать.
По‑человечески его можно понять, потому что убийство более трехсот тысяч человек на одном, не таком уж протяженном участке фронта за день — это что‑то и впрямь другое. Некоторым утешением, удивительным для самих участников, послужили шестьдесят три тысячи пленных, тех, кто сдался‑таки, поняв истинную бессмысленность как сопротивления, так и неизбежной собственной смерти: их не пришлось убивать.
Война явственно приобрела масштабы, совершенно несопоставимые с масштабами отдельно взятого человеческого существа. И отдельно взятой человеческой личности. Поэтому и язык перестал соответствовать реалиям, не в силах описать то, чего раньше не было. Неописуемое.