Меня же качало так, что пришлось вцепиться обеими руками за наковальню. В глазах постепенно прояснилось и, наконец, мог увидеть, что же у меня такое появилось.
— Хм.
Я смотрел на столик, где лежали четыре лопаты, три топора и вилы. Вид у них был довольно странный, необычный, оттого притягивал взгляд.
— А чего это они такие… черные?
И правда, инструменты выглядели так, словно их кто-то покрасил, причем не жалея краски.
— Звенят, как колокольчики.
Стукаешь их друг о друга, и они начинают издавать долгий тоненький нежный звук. Верный признак, что металл первостатейный.
— Вроде бы хорошо вышло, — я задумчиво взял вилы и попробовал отогнуть зубцы в разные стороны. Рассуждал так: сумею отогнуть — плохо сделал, не сумею — хорошо. — Даже не дернулись⁈
Зубцы были тонкие, не толще пальца, но даже не думали поддаваться. Я усилил напор, стараясь согнуть их. Снова никакого результата.
— А если молотом?
Мне хотелось докопаться до истины. Что же это с железом случилось?
— Так…
Сначала по вилам легонько тюкнул молотом. Через пару мгновений стукнул сильнее, потом еще сильнее. Наконец, я несколько раз ударил так, что искры в разные стороны разлетелись. К моему удивлению, вновь ничего не получилось — на зубьях вил не было ни единой царапины или вмятины.
— Совсем не гнется, как настоящий адаман…
Я еще не произнес это слово, но в голове уже «щелкнуло». Вместо железа у меня получился адамантий, самый крепкий металл из всех существующих. Легенда среди металлов Подгорного народа, который ковали лишь некоторые из мастеров. По преданию, Подгорные Боги давали этой умение лишь тем гномам, которым было суждено совершить что-то великое.
— Это адамантий!
Я издал радостный вопль! Подпрыгнул на месте, и рванул прочь из кузни.
Глава 15
Когда прилетела птица Обломинго
Шахта № 17 «Сталинский забой»
В поселке все осталось по-прежнему. После отъезда семьи Архиповых небо не рухнуло, земля не остановилась. Шахта действовала, шахтёры трудились, каждый день выдававая «на-гора» рекордные тонны. В область, а потом и в Москву регулярно уходили победные реляции об очередном побитом рекорде, о новых повышенных обязательствах. Благодаря заместителю народного комиссара угольной промышленности Колосову-старшему в советских газетах с завидной регулярностью появлялись статьи о новых трудовых подвигах шахтеров шахты № 17 «Сталинский забой», ее молодом, но уже талантливым руководителе Антоне Семеновиче Колосове.
Однако при всей благодушной картинке нехорошие звоночки все же были, но на них старались не обращать внимание. А зачем? Чтобы потом оказаться крайним? Крайним при новом начальнике шахты никто не хотел быть, зная его подлую душонку. Оттого все и копилось.
Звоночки же звенели, день ото дня становясь все чаще и чаще, все звонче и звонче. Будь наверху кто-нибудь поопытнее, давно бы уже учуял эту гниль, этот запашок падали, и принял соответствующие меры. По крайней мере такой руководитель «попридержал бы коней» — перестал то и дело повышать плановые показатели, снизил интенсивность добычи угля. Только где взять такого начальника?
— … Глеб Егорыч, опять правый фрикцион у подъемника греется, — с этим вопросом механик раз в два дня точно подходил к главному инженеру шахты. — Смотреть надо, а то до греха доведем. После того обвала, похоже, чего-то погнуло…
— Ты меня уже замучил со своим фрикционом! Каждый раз приходишь и бубнишь прямо под ухом — фрикцион, фрикцион, фрикцион, фрикцион! Сколько уже можно? — скоро инженер уже огрызаться начал, когда только видел механика. — Чего там смотреть вздумал⁈ Подъемник прикрыть хочешь⁈ Добыча же встанет, весь плен к чертям полетит! Кто тогда отвечать будет? Лучше масла большей лей! Сколько нужно, столько и лей, тогда точно греться не будет.
Механику деваться некуда — он так и делал. На обслуживание подъемного механизма теперь ходил не с масленкой, а с десятилитровой канистрой. Лил и крестился при этом.
Нехорошие звоночки также звенели в самой шахте, но и их то же на тормозах спускали в погоне за новыми тоннами добытого угля.
— … Бригадир, жила снова вильнула. А куда, черт ее знает, — пожилой шахтер развел руками. Еще вчера богатая углем жила вдруг прервалась, в выработке остались лишь крохи, о которых серьезно и говорить стыдно. — На день — два хватит, а потом будем, как медведи в берлоге, сосать лапу будем! Чего делать-то?