Реваз промолчал.
Не дождавшись ответа, режиссер продолжал:
— Начнем сначала, Нана! «Кто ему, мужику, крестьянину, реально дал мир?»
Н а н а. Кто ему, мужику, крестьянину, реально дал мир?.. Кто мужику о земле говорил и эту землю дал? Ну? Попробуй оспорить факты. Мужик, говоришь, не пойдет? Пойдет… Не сразу, понятно… Мы ему и время дадим: «Посиди, посиди, подумай»… Хозяйство будем поднимать. Россию на свет, на воздух выведем. Дышите, люди! И пойдет твой мужик, умный он: «Нельзя ли с вами в долю?»
Р е в а з. В долю — это он пойдет.
Н а н а. Именно… Личность ты исключительная, а мусору у тебя в голове много.
Р е в а з. А может, я трепался? Гляжу я на тебя, ты тут все насчет принципов перебрасываешься, а я… не стыдно признаться… вот думаю: отчего такая баба и не моя? Отойди, а то…
Н а н а. Опять браком заинтересовался?
Нана немного помолчала и, обернувшись к режиссеру, сказала:
— Нет не получается, не смогу!
Несколько дней назад Нана в третий раз попросила режиссера освободить ее от этой роли, но уважаемый Шота и слушать не стал. Говорил, что это каприз, потакать капризам он не намерен, и уверял, что она еще благодарить его будет за роль Комиссара. В конце концов все решили, что Нана подчинилась, и вот извольте — снова отказ!
Режиссер взорвался. И без того был взвинчен плохо прошедшей репетицией.
— Что случилось! Что́ ты не сможешь?! Почему не сможешь? — кричал режиссер. — И вообще до каких пор будем сомневаться, спорить, возражать!
— Я же чувствую — не смогу, — спокойно возразила Нана.
— Тебе кажется, что не сможешь так сыграть! Потерпи немного и поймешь, что заблуждалась.
— Я не смогу — ни так, ни по-другому.
— Неправда! Ты можешь и лучше сыграть, по-своему, более ярко, но не делай этого ради спектакля… — туманно объяснил ей режиссер.
— Цитируем Станиславского, — тихо бросила Нана Ревазу.
— Что вы сказали? — не расслышал режиссер.
— Устал я, — совсем не к месту сорвалось у Реваза.
— Не понимаю, что тебе мешает? Мы ведь договорились по-новому решить образ Комиссара… — Режиссер благоразумно предпочел пойти на уступки.
— Рано, рано мне еще играть эту роль… Ни мастерства, ни физических сил недостанет… — Нана махнула рукой.
— В сотый раз повторяю тебе…
Нана не дала ему договорить, оборвала:
— Никто не поверит, что я отказываюсь от главной роли, да? Да еще в «Оптимистической»!
— В сотый раз повторяю тебе… — Режиссер сделал вид, что не слышал ее, — …твой Комиссар не символическая, абстрактная фигура партработника периода гражданской войны, а женщина, женщина, и не станет мужчиной оттого, что судьба бросила ее на передовую линию борьбы за революцию.
— Однако вы требуете совсем другого при конкретном воплощении роли, — заметила Нана.
— Вовсе нет! Как вы можете обвинять меня в подобном! Такое решение роли не является ни новым, ни неожиданным, — сказал режиссер, глубоко убежденный в обратном. — Но для героического спектакля это решение является принципиальным. Потому и занят я поисками, потому и сам мучаюсь и вас мучаю, что стремлюсь сохранить в образе Комиссара ее женственность, и добиваюсь от вас, чтобы вы вложили в образ всю вашу нежность или затаенную грусть… Разве сцену с письмом мы не решили, исходя из ваших внешних данных?! Комиссар всего на миг раскрывает душу перед зрителями — и что же выясняется? Выясняется, что она обычная женщина: такая же, как любая другая на свете, — со своей мечтой, печалью и стремлением к душевному покою. Путем такого решения этой сцены я пытался помочь тебе раскрыть истинно женский характер, духовный мир твоей героини. Это не заземлит образ Комиссара, наоборот, удесятерит в глазах зрителя ее героизм и самоотверженность. Почему я поручил эту роль тебе, такой женственной и нежной?! — Режиссер подчеркнул последние слова, точно делал ей комплимент. — Потому что, если подобная женщина возьмет верх над такими страшными людьми, как Вожак и Сиплый, мы докажем превосходство благородных устремлений человека над звериными и всеми иными слепыми и грубыми силами. Вот почему и Вожак и Сиплый являются схематично-символическими фигурами. Они носители человеконенавистнической идеологии, а значит — рабы, стоящие на самой низшей ступени развития. Отсюда следует, что революционная организованность, сознательная дисциплина придают человеку величайшую силу. Я не критик, не писатель и сознаю, что каждая моя мысль спорна, но я и не требую, чтобы беспрекословно принимались мои указания. Сказанное мной должно помочь вам осуществить мой замысел, а не рассматриваться основным средством его осуществления. Я хочу, чтобы вы сами увидели то, что намерены показать зрителю.