Такова теория по поводу пережитого мной опыта. В нем я действительно столкнулась со всем самым кошмарным, что только можно было помыслить. Временами мое человеческое воображение даже не находило подходящих образов, чтобы хоть как-то нарисовать во внутреннем взоре то, что я ощущала в себе, и тогда я просто чувствовала непреодолимую боль и муку, которая, казалось, не имела конца. Я честно следовала этому пути, до последнего надеясь увидеть свет в конце ужасного туннеля. Но свет не появлялся. Никакого просветления не наступало и после завершения моего бед-трипа. Только через несколько дней после этого опыта, когда мы с Мишей вновь рискнули устроить себе небольшой психоделический эвент, на меня снизошло нечто светлое, ясное и неописуемо мудрое. Основные же последствия этого события дошли до моего осознания значительно позже, спустя несколько месяцев после возвращения домой.
Среди описанных состояний во время погружения были образы разрывающихся масок моего Эго. Тогда они представлялись мне в виде слоев змеиной кожи, которые прочно упаковывали мое существо во множество социально приемлемых ролей. Они предоставляли мне некий достаточно большой, но весьма ограниченный спектр возможных моделей поведения и реагирования на воздействия окружающего мира. Психотерапевтическими практиками из года в год я планомерно расширяла спектр этих проявлений, открывая в себе все больше и больше внутренней свободы. Лучшим индикатором моего движения в этом направлении были, как ни странно, занятия импровизационными танцами. Я помню, как изначально мой танец был весь пронизан штампами и вычурными позами, которые мне почему-то казались очень красивыми. Затем, когда я проработала множество своих страхов и внутренних запретов, мой танец стал намного ярче, откровенней и разнообразней. Вместе с ним, разумеется, менялась и моя повседневная жизнь, просто не настолько очевидно. Последние годы мой танец можно было бы смело назвать безупречным, настолько он был свободным и творческим в сравнении с тем, что было вначале. Между тем, несмотря на большое разнообразие форм, он по-прежнему оставался конечен в богатстве проявлений. У меня была наработана огромная палитра возможных движений, с помощью которых я передавала характер музыки. Но как бы я не старалась, этот танец всегда оставался моим, он состоял из узнаваемых движений и, главное, в нём фигурировали всё те же образы и состояния, которые мне присущи. В нем не было чего-то по-настоящему нового. Когда я вернулась из Гоа и начала танцевать, то сама изумилась тому, как легко мне удавалось просто растворяться в музыке. Я перестала создавать свой танец под рождаемые ею звуки, а просто становилась ею. Поток совершенно новых для меня образов и состояний легко выражался в самых неожиданных и потрясающе ясных движениях. Эти движения не были моими, поскольку в момент такого танца меня самой, как таковой, не было. Это были движения самой музыки.Для меня открылось, что прежде, развиваясь в танце, я лишь увеличивала спектр своих масок, теперь же я обнаружила, что у меня их вовсе не стало. Мои проявления начали легко принимать любую необходимую форму и так же запросто сменять ее следующей, более соответствующей изменившимся обстоятельствам. Пережитые мной ощущения разлезающихся, как змеиные кожи, оболочек Эго были вполне реальны. И только теперь я с изумлением осознавала открывающиеся передо мной новые горизонты творческого и вообще жизненного проявления себя – настоящей, свободной… потоковой. Это именно то состояние, о котором я уже догадывалась, иногда случайно прикасалась и к которому всегда стремилась. Поэтому, как ни странно, но самым удачным и эффективным трипом из всех пережитых мной в этой поездке я уверенно считаю именно этот. Впрочем, без всех предшествующих и дальнейших событий он бы все равно не произошел.