Граф по— прежнему молчал. Тогда Лаура, мельком взглянув на него, вышла из комнаты. Спускаясь по лестнице, она слышала смех графини.
Скорее бежать из этого проклятого дома! Она не хотела, чтобы слуги графа стали свидетелями ее унижения. Гордость, о существовании которой она, казалось, забыла, осуществляя свой безумный план, заявила о себе.
Потом у нее будет время, чтобы избыть свою боль. Теперь она знала, что такое утраченные иллюзии. Но главное сейчас — поскорее покинуть Хеддон-Холл.
Лаура спустилась по парадной лестнице с таким гордым и независимым видом, что миссис Вулкрафт могла бы ей поаплодировать.
— Что передать милорду, мисс? — спросил Симонс, открывая перед ней дверь. Она, конечно, не была дворянкой, но зато побывала в постели у графа. Это обстоятельство хоть и не делало ее более знатной, но все же выделяло среди прочих, поэтому Симонс решил, что следует быть поосторожнее с такой девицей.
«Нет, она не глупа, а чертовски хитра», — подумал дворецкий, глядя на девушку. И в этой ситуации ни в коем случае нельзя оступиться. Сегодня у графа будет трудный денек, ой какой трудный. И, чтобы хозяин не сорвал злость на нем, Симонсе, следует проявлять осторожность.
— Скажите ему, что хотите, Симонс, — с невозмутимым видом проговорила Лаура.
Она ушла из Хеддон-Холла, не удостоив его обитателей ни словом прощания.
— Будь ты проклята!
Проводив девушку взглядом, Алекс повернулся к мачехе, по-прежнему безмятежно восседавшей в кресле. Элайн изучала маникюр на своих ногтях.
— Мой дорогой мальчик, — сказала она с улыбкой, — зачем срывать на мне злость? Я просто сообщила твоей шлюхе о твоих планах. Очень скоро об этом все равно все узнают.
Графу нечего было возразить. От слуг ему становилось известно о бесчисленных похождениях Элайн, о ее изменах отцу и скандальных связях, о приключениях во время поездок в Лондон. Вне всяких сомнений, очень скоро слуги начнут судачить о его грядущем браке.
— Как мой отец смог вытерпеть тебя целых пять лет, Элайн?
— Ты заговорил о терпимости, Алекс? — Графиня вопросительно взглянула на пасынка. — Об этом говоришь мне ты? Ведь от тебя даже слуги шарахаются. Впрочем, ты сам предпочел отречься от мира. Потому что знаешь: мир все равно отречется от тебя. Я только одного не могу понять: как тебе удалось затащить в постель эту женщину?
Элайн засмеялась, и ее смех стал последней каплей.
Граф вышел из комнаты. Через несколько минут вернулся с мешочком, полным золотых. Алекс собирался отдать это золото Джейн: ведь ей предстояло начать жизнь заново. Конечно, золото — ничтожная плата за то, что она дала ему, но он хотел хоть чем-то помочь ей.
Теперь он швырнул увесистый мешочек мачехе и не очень удивился, когда она с легкостью его поймала.
Монеты золотым дождем перетекли в ее ладони. Наметанным глазом она оценила сумму и торжествующе улыбнулась.
— Здесь целое состояние, Элайн. Достаточно, чтобы убраться в Лондон и даже дальше. Только прошу тебя покинуть Хеддон-Холл как можно быстрее. Иначе я за себя не ручаюсь.
С этими словами граф вышел из гостиной. Остаток дня он провел в своей спальне, нервно вышагивая по ковру. Симонсу приказал разыскать и привести к нему Джейн.
Возможно, она захочет получить от него объяснения. Он помнил выражение ее лица, помнил изумрудные глаза — в них было предельное отчаяние. И помнил ее руки, которые вдруг вспорхнули и упали, точно подстреленные птицы, сжались в предсмертной агонии. Что бы она сделала, если бы он тогда шагнул к ней и привлек к себе, обнял бы? Осталась бы она с ним или убежала? Нет, не убежала бы — гордо спустилась бы по ступеням, спустилась бы с достоинством юной королевы.
Она его спросила: «Алекс, это так?» Но он промолчал. Да и что он мог ей сказать? Что силою обстоятельств принужден поступить так, как велит честь?
Но в том, что честь — слишком дорогой товар, он уже успел убедиться. И не желал платить за честь такую высокую цену.
Так где же она? Куда исчезла? Где ее искать? Она нежно гладила его руки и целовала грудь, испещренную шрамами. Она отдала ему свою невинность и одарила любовью.
В те часы, что Джейн провела с ним, она успела подарить ему надежду. Теперь он, выходя в зимний сад, будет вспоминать ее, потому что розами пахла ее кожа. Опускаясь на скамью в саду, станет вспоминать ее. И, сидя у себя в Орлиной башне, будет думать о ней.
Джейн не так воспитана, чтобы стать шлюхой. Она не смогла бы с легкостью принять деньги за свои услуги. Затея с золотом — просто глупость. Но что еще он мог дать ей, этой нежной, этой чудесной женщине? А ведь она так щедро одарила его… Разумеется, их романтической связи не суждено было длиться долго, но все же она позволила ему сыграть роль Ланселота, превратившись на время в Джиневру. Он обязан ей очень, очень многим. Он перед ней в неоплатном долгу.
У него нет выхода.
Но при этом он в ответе за ее будущее.
Она пробила брешь в той стене, что отделяла его от мира. Его неудержимо влекло к ней. Скорее всего он в любом случае воспользовался бы ее щедростью и добротой, ее невинностью и наивностью.
Она слишком хорошо воспитана, чтобы зарабатывать на жизнь в качестве прислуги, подобное не для нее.
Но какой жизни хотел для нее он? Жизни куртизанки?
Он и раньше проклинал свою судьбу, поставившую его, человека, перед нечеловеческим выбором. Он и теперь проклинал свою участь. Но если раньше он ненавидел себя нынешнего, то теперь возненавидел и себя прежнего. И это самое страшное.
Глава 12
— Видишь ли, мой мальчик, они считают, что я, как высшего суда, боюсь короля.
Это замечание осталось без ответа. Молодой секретарь прекрасно знал: не следует поддаваться на провокации хозяина. Он тщательно собрал листы, исписанные им под диктовку министра, вот уже три года помогавшего Англии избегать подводных рифов и опасных водоворотов.
За последние месяцы министр сильно сдал. На изжелта-бледном лице появились глубокие морщины. К тому же его терзала подагра.
Уильям Питт с улыбкой продолжал:
— Говорят, один остряк сказал: если я согнусь еще ниже, мой острый нос окажется в плену моих коленей. — Смех министра, казалось, принадлежал совсем другому человеку — сильному и по-мальчишески задорному. — Только они не знают, что Георг Второй — сущий тупица, как, впрочем, и все Ганноверы. Он по-английски и двух слов связать не может, не понимает славный и верный народ, которым правит. Но тот факт, что он стар, не может быть вменен ему в вину, ибо никто из смертных не властен над собственным возрастом.
На это ответить было нечего, и Роберт Лилтайн понимал это не хуже любого другого. И вообще, общаясь с Питтом, лучше всего помалкивать.
— 1759-й был хорошим годом, мой мальчик, — продолжал вещать министр. — Но у меня нет оснований полагать, что и в следующем все пойдет так же. Слишком уж много поводов для раздоров. Слишком много проклятых глупцов стремятся сделать себе имя, хотя понятия не имеют о том, чего хочет и в чем нуждается Англия. Они живут с одной лишь мечтой — увидеть себя в анналах истории. Что скажешь, Роберт? Как история оценит наши последние три года? Что подумают обо мне великие мыслители?
Вот этого момента Роберт всегда боялся — когда министр интересовался его мнением. Опасаясь последствий, Роберт очень осторожно подбирал слова: ведь Питт выискивал слабые места в его рассуждениях и набрасывался на него, точно натренированный терьер. Беседу с министром никак нельзя было назвать приятной и милой, зато в таких разговорах закалялась воля.
Но сегодня Роберту было не до разговоров. Сегодня он мечтал лишь об одном — поскорее оказаться у себя в комнате и лечь, положив на воспаленные глаза влажный компресс. Вот она — расплата за гордость. Его мать не раз говорила о том, что гордость — великий грех. Вчера вечером он кутнул у Гулси, наелся до отвала и эля выпил немало — друзья все наливали и наливали ему, ведь для них он был особой почти священной, человеком, приближенным к самому Уильяму Питту. Но разве друзья знают, как изматывает эта службы? Не так-то просто быть помощником великого человека — человека, творящего историю!
На вопрос министра следовало отвечать, но Роберт решил ограничиться общими словами — пусть уж лучше Питт сочтет его дураком, но не лентяем.