Несколько колонок фамилий и дат, надписи с трудом читались на потемневшей бронзе. Посреди второй колонки Мадлен нашла то, что искала. Она повернулась к Николасу и сказала:
— Иоганнес Корбет — тысяча пятьсот сороковой год.
Он задумчиво улыбнулся и покачал головой.
— Прямо под носом.
На церковном дворе Мадлен заметила четвертое тисовое дерево и замерла на месте.
Она подняла с земли палку и протянула Николасу.
— В чем дело?
По его тону стало ясно, что он подумал, будто Мадлен столь же безумна, как и ее кузины.
— Нарисуй рунический символ для «Y», — задыхаясь, проговорила Мадлен, показывая на влажную землю. — Это ведь ветка тисового дерева?
Николас кивнул, но в его взгляде все еще читались сомнения в ее здравом уме. Он изобразил на влажной земле знак молнии.
— Во дворе четыре тисовых дерева, — продолжала Мадлен.
Николасу потребовалось всего несколько мгновений, чтобы понять, в чем дело. Его лицо вновь просветлело.
— И эта руна появляется четыре раза на странице, написанной Иоганнесом Корбетом! — Он посмотрел на высокие вечнозеленые деревья, стоявшие на страже вокруг маленькой церкви. — Остальные три тиса значительно моложе. Меня бы не удивило, если бы выяснилось, что их посадили одновременно с постройкой внутренней стены башни. Деревья выполняют роль стражей — возможно, Иоганнес хотел обеспечить ковчегу дополнительную защиту.
На обратном пути Николас включил радио в машине и погрузился в размышления. Мадлен и сама глубоко задумалась, ее взгляд рассеянно скользил по окружающему пейзажу, испускающему легкое сияние после дождя. Она явно совершила ошибку, приняв его сочувствие и дружбу за нечто большее, и теперь чувствовала себя глупо.
Когда они въехали в Кентербери, Николас выключил радио, и они принялись болтать о пустяках. Он держался вежливо, но отстраненно.
Пальцы Мадлен дрожали, когда она открывала дверь коттеджа. Она чувствовала себя усталой и разочарованной, несмотря на удачно проведенное расследование.
Когда они вошли, Николас молча наблюдал, как Мадлен возится с замком буфета и вынимает шкатулку. Ему очень хотелось, чтобы она не воспринимала его близость так остро. Она отнесла шкатулку на стол, и он молча последовал за ней.
Когда Мадлен откинула гладкую крышку шкатулки, он негромко присвистнул, но так и не прикоснулся к дневнику. Николас подождал, пока Мадлен наденет тонкие перчатки и вытащит дневник.
Когда она его открыла, Николас наклонился поближе к пергаментной странице и быстро оглядел ее опытным взглядом. Затем тряхнул головой и выпрямился.
— Ты знаешь, я видел множество пергаментов, которым было немало столетий, но мне не доводилось сталкиваться с вещами такого качества, написанными женщинами. Наверное, ты испытываешь гордость после кропотливого перевода столь удивительного текста. Нет сомнений, что это ключевой документ с точки зрения истории.
Мадлен не испытывала особой гордости, она ощущала себя ужасно одинокой. Однако то, что Николас признал ее работу важной, доставило ей удовольствие. Ей хотелось, чтобы он хотя бы уважал ее интеллект, если уж ему не захотелось ее поцеловать. Лучше так, чем совсем никак.
— В ближайшее время я поговорю с сестрами Бродер. И обязательно сообщу тебе об их решении.
Николас надел пальто, слегка коснулся ее щеки и перед уходом улыбнулся возмутительно доброй улыбкой.
Мадлен рухнула в кресло, вытащила из сумочки сигареты и посмотрела на стену, которая ничем не могла ее утешить. Ее тело, остававшееся напряженным весь день в присутствии Николаса, вдруг стало вялым.
Через некоторое время Мадлен встала и спустилась к воде, чтобы посидеть на скамейке возле канала. В Кентербери также прошел дождь, но было достаточно светло, чтобы видеть воду и пару ласточек, порхавших над ней.
Мадлен решила, что все к лучшему — она избавилась от ложных иллюзий. Все очень просто, как наверняка сказала бы Ева.
Она слушала, как журчит вода в канале, и размышляла о том положении, в которое ее поставил дневник. В первый раз она испытала сочувствие к Одерикусу, а не только к Леофгит и Эдите. Он старался оставаться верным своим принципам, но потом все пошло прахом.
ГЛАВА 16
За день до того, как позвонить сестрам Бродер, Мадлен скопировала в блокнот последнюю страницу дневника. Она никак не могла заставить себя взяться за перевод. Мадлен тщательно переписывала латинские слова, не пытаясь вникнуть в смысл. Она займется последней страницей, но не сейчас. Ей показалось, что почерк немного изменился. Возможно, все дело в том, что между записями прошло много времени и Леофгит постарела?