Только когда Годвин умер, Эдуард ошибочно решил, что можно послать в Венгрию за отцом Эдгара, после убийства которого Этелинг остался единственным наследником трона в Вестминстере. Король может прожить до тех пор, пока мальчик не достигнет подходящего возраста, чтобы надеть корону, но сейчас о наследовании говорят все до единого купцы на рынке и все хускерлы.
Даже женщины, которые шьют и вышивают в башне, рассуждают про трон Эдуарда, не имеющий наследника, хотя обычно они отмахиваются от таких проблем, считая, что это дело мужчин. Я на них не похожа и никогда не считала, что заботиться о нашей стране должны только мужчины. Ни тело мое, ни умения не годятся для сражений, но ум обладает такой же остротой, как и ум любого воина, — так сказала миледи, когда я виделась с ней в прошлый раз.
Большую часть времени я провожу в дворцовой башне, но иногда королева призывает меня к себе. Накануне праздника солнцестояния она прислала за мной Изабель, и я думала, что меня зовут в покои королевы. Но вместо этого меня привели к королю. До того момента я лишь однажды побывала в покоях Эдуарда, и в этот раз их роскошь снова вызвала у меня благоговейный восторг. В комнате, куда я вошла вместе с Изабель, король принимает посетителей, когда недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы быть при дворе. Стены увешаны тяжелыми ткаными гобеленами из персидской шерсти и шелка, а в изображенных на них сценах из Священного Писания я узнала руку монаха Одерикуса. В комнате почти нет мебели, только стол под окном почти во всю ширину комнаты, а вокруг него — двенадцать стульев из блестящего темного дерева.
В центре комнаты в каменном очаге пылал огонь, а рядом, за низеньким столиком с резными ножками в виде лап льва, инкрустированным квадратиками из слоновой кости и черного дерева, сидели король и королева. Они играли в шахматы. Я не раз наблюдала за состязаниями в шахматы на рынке, и меня так увлекла эта игра, что я иногда провожу за ней по целому часу, не замечая, как бежит время. Миледи позвала меня, чтобы поговорить о новом платье. Она описывала мне его, а ее муж в это время сделал ход одной из золотых фигур. Я слушала королеву не слишком внимательно, потому что увидела, как король поставил свою фигуру на позицию, где королева Эдита могла легко ее захватить. Она, видимо, поняла по моему лицу, что я заметила его ошибку, и позже, когда Эдуард заснул в кресле, спросила, каким, по моему мнению, должен быть его следующий ход. Я взглянула на доску, про которую Джон говорит, что на ней нужно играть так, словно ты находишься на поле боя, и показала миледи, как он мог бы отомстить ей с помощью ферзя. Она не хуже меня знает, что ум ее мужа не создан для военной стратегии, но пришла в восторг, когда увидела, что я разбираюсь в этой игре. Поскольку теперь была ее очередь делать ход, она убрала свою фигуру на безопасную позицию, заметив, что никогда не допустит, чтобы ферзь захватил королеву.
Миледи не часто призывает меня к себе, потому что не кичится своим положением. Она нередко сама приходит ко мне в башню. Мне кажется, ей нравится маленькая комнатка, которая расположена высоко над землей. Из западного окна виден лес позади Вестминстера и дорога, построенная римлянами. Она ведет в Бристоль, где находится двор Гарольда Годвинсона. А через восточное окно открывается вид на Лондон.
Королева Эдита любит сидеть возле этого окна, склонившись над вышиванием в первых лучах зари, или вечером, когда солнце прячется в лесу. Ее окутывает одиночество, которое лучше всяких слов говорит о печали на ее сердце. Правда, с тех пор, как приехал мальчик Эдгар, она стала меньше грустить. Как и у Одерикуса, ее тело не познало плотских утех, но, в отличие от монаха, она не давала клятвы воздержания.
Когда ее отправили в монастырь в Уилтоне, она провела в нем год и научилась ловко обращаться с иглой, потому что монахини этого монастыря шьют епископские облачения. Королева и без того прекрасно умела шить, но там проводила за вышиванием целые дни — ведь других развлечений в монастыре нет, и ее рука стала еще увереннее. Женщин учат обращаться с иглой вне зависимости от их происхождения, но благородные дамы шьют для удовольствия, а не от необходимости латать старую одежду, чтобы сэкономить несколько пенни. Мэри уже тринадцать лет, и она приходит со мной во дворец, если нужно пришить драгоценные камни или жемчуг. Пока ее стежки не настолько ровные, чтобы доверить ей шелковую нить. К тому же она далеко не так старательно обращается с иглой, как наводит красоту, когда отправляется на рынок в надежде, что ее заметит сын каменщика. А он ее заметил, потому что он сам и его фляга с сидром заставили ее громко смеяться у праздничного костра. Мэри очень хорошенькая, с длинными стройными ногами и руками, как ее отец. Джон говорит, что волосы у нее мои, каштановые с золотистыми искорками, и карие глаза тоже от меня. Характер у нее отцовский — такой же мягкий. Она любит мечтать.