— А почему он сам не пожелал благословить нас? Не потому ли, что все еще считает наше поведение недостойным и предосудительным? — резко и прямо спросила Одрис. Она не чувствовала себя оскорбленной, но, поскольку знала, как Хью любит старика-архиепископа, заменившего ему отца, боялась, что за улыбкой возлюбленного прячется глубокая обида.
— Нет, конечно же, нет, душа моя, — ответил Хью, ласково положив руку на ладони Одрис, покоившиеся на холке лошади. — Мне пришлось, разумеется, смиренно выслушать проповедь о греховности гордыни и губительности алчности, но, я знаю, он меня простил. Он бы охотно обвенчал нас и дал свое благословение, но ведь дорога в Йорк для тебя, в твоем нынешнем положении, так трудна и опасна… И я боюсь… Он очень болен, душа моя… Боюсь, он опасается, что просто не доживет до того момента, когда сможет поздравить нас с законным браком.
У Одрис болезненно сжалось сердце, когда она услышала в спокойном голосе Хью печальные и горькие нотки.
— Тем более мы должны поехать в Йорк, Хью, — сказала она, тряхнув головой и решительным жестом отметая все его возражения. — Со мной все будет в порядке, дорогой. Посмотри на меня. Неужели я выгляжу хилой и чахлой? Неужели мои глаэа слипаются от усталости, а волосы потеряли здоровый матовый блеск? Я крепка, как никогда, и наш ребенок внутри меня находится в полной безопасности. Видит Бог, я много раз варила зелье, помогая женщинам вынашивать их детей, я знаю все признаки приближающего разрешения от бремени, и, заверяю тебя, ни одного из них пока не вижу у себя и не чувствую. Прошу тебя, милый, давай поедем. Я сгораю от желания познакомиться с человеком, который воспитывал тебя, когда ты был ребенком, и я надеюсь, что в душе его воцарится покой, когда он увидит нас счастливыми.
— Ты уверена, что у тебя хватит сил доехать, Одрис?
Она увидела, как расцвело суровое и озабоченное лицо Хью при одной мысли о том, что он представит названому отцу свою молодую законную жену, заметила, как промелькнул в его глазах страх, как бы не опоздать, и они весело расхохотались.
— Не сомневайся, хватит. Приедем в Дарем, ты женишься на мне, и, если уж так на этом настаиваешь, отдохнем там денек. А затем помчимся прямиком в Йорк.
Глава XXII
У Одрис родился сын первого июня, за месяц до срока и, как считала счастливая мать, по специальному повелению Господа Бога и Святой Девы Марии. Не захвати Эрик Тарстен всех их врасплох, шутила Одрис, кто знает, чем бы все это закончилось. Во-первых, ее, вероятно, свели бы с ума Хью и Ральф, которые глаз с нее не спускали, ежеминутно допытываясь, как она себя чувствует, причем их назойливость крепла день ото дня. Во-вторых, ребенок рос внутри нее такими темпами, что она боялась лопнуть, словно перезревший овощ, так и не выносив драгоценный плод. В-третьих, преждевременное разрешение от бремени спасло ее от рук «опытнейшего из лекарей», которого Хью собирался притащить из Йорка и который, по словам Одрис, непременно отравил бы ее своими сомнительными зельями или вынудил выкинуть плод. И последнее, но не менее важное, в день внезапных и практически мгновенных, если не сказать неистовых, родов в Ратссоне по счастливой случайности не было ни Хью, ни Ральфа, так что Одрис могла самозабвенно заниматься извечным женским делом, не отвлекаясь еще и на то, чтобы успокаивать потрясенных и перепуганных мужчин.
— Однако, — благодушно молвила Одрис, обращаясь к мужу, который сидел рядом с ней в тени, отбрасываемой густой кроной яблони, и внимательно наблюдал за ребенком, сосавшим ее грудь, — именно на это я и уповала. С момента зачатия или, возможно, месяц спустя я предчувствовала, что у ребенка окажется мягкий и покладистый характер. Вспомни, он же не доставил нам никаких хлопот, когда мы ездили в Йорк.
Одрис чувствовала себя безмятежно-счастливой не только потому, что наслаждалась одурманенно-радостным выражением, не сходившим с лица мужа, когда он смотрел на отпрыска. Сад, в котором они сидели, был в апреле, когда они сюда приехали, невероятно запущенным. Теперь же он приведен в порядок, и в нем вскоре станет еще уютнее, лучше, быть может, чем и в Джернейве, где сад был не таким большим. Фруктовым деревьям, возвышающимся рядом с тем местом, где они сидели, было вольготно, не то, что в Джернейве, где не хватало пахотных земель; здесь, на южной стороне участка, обнесенного крепкой изгородью, было так приятно сидеть, наблюдая за искрившимися на солнышке струями ручейка, весело журчавшими в заново расчищенном русле, разбиваясь о камни с мелодичным тонким звоном. Скоро в ручье подрастут водоросли, еще более смягчая его веселый говорок, а берега покроются калужницей. Оживление среди группки крестьян, прилежно трудившихся у стены дома, служившей северной стороной ограды сада, напомнило Одрис об еще одном незначительном, но досадном обстоятельстве — с некоторых пор садовники в Ратссоне смотрели вслед ей с таким же восторженным обожанием, как и некогда садовники в Джернейве. Остальные вилланы, впрочем, тоже. Может, не стоило слишком увлекаться лечением их детишек, но не могла же она, прекрасно разбираясь в травах, не помочь бедным малышам, вынашивая под сердцем собственного ребенка. Тихий радостный смешок, вырвавшийся из уст Хью, прервал ее размышления.
— И он был таким тактичным и вежливым, не так ли? — продолжил Хью тему разговора. — Помнишь, как он постучался изнутри в знак благодарности, когда Тарстен возложил руку на твой живот, благословляя его. Он перепугал этим святого отца чуть ли не до икоты.
— О, что ни делает Эрик, делает правильно, — улыбнулась в ответ Одрис. — Даже то, что, родившись за месяц до срока, крепким и полновесным, как любой нормально выношенный ребенок, он не забыл быть похожим на тебя, как будто хотел, чтобы у тебя не осталось ни малейших сомнений относительно отцовства.
— Ах, Одрис! — воскликнул Хью, склоняясь над сыном и целуя его нежно и ласково. — Ты же знаешь, я не стал бы сомневаться в тебе и в том случае, если бы он родился таким же смуглым, как твой дядя…
Он внезапно замолчал, заметив, как омрачилось лицо супруги. Вернувшись из Йорка в Ратссон, они узнали, что сэр Оливер все же преследовал сбежавшую племянницу, надеясь, по всей видимости, вернуть ее домой еще до того, как она свяжет себя с Хью супружескими узами. Его настоятельное требование предоставить ему возможность обыскать Ратссон было немедленно удовлетворено, не потому, что латники, оставленные Хью для охраны поместья, испугались угроз взбешенного рыцаря — напротив, они следовали четким инструкциям хозяина, предусмотрительно оставленным им при отъезде, не чинить сэру Оливеру никаких препятствий в случае его появления. За пять месяцев, миновавших со дня поединка с сэром Лайонелом, Хью нанял несколько опытных рубак и укрепил гарнизон еще примерно двумя десятками крепких йоменских отпрысков. В дружине Хью насчитывалось более сорока человек, и все они были неплохо обучены и испытаны в стычках с разбойниками, чьи изрядно потрепанные и поредевшие шайки стороной обходили теперь поместье.
К сожалению, мирное и дружелюбное настроение обитателей Ратссона не произвело впечатления на сэра Оливера и не примирило его с гнусным, как он, видимо, считал, похищением его племянницы. Дядя уже не посягал на то, чтобы вернуть ее обратно (узнав, что брак был заключен епископом Дарема и благословлен самим архиепископом Йорка, он, конечно, осознал, что не может потребовать его аннулирования), но сэр Оливер так ничего и не ответил на письмо, в котором сообщалось о благополучном рождении Эрика, и это очень огорчало и тревожило Одрис.
— Как ты думаешь, может, мы совершили ошибку, когда не назвали сына Оливером в честь твоего дяди? — спросил Хью.
— Нет, — ответила Одрис, неосмотрительно попытавшись вытащить из губ сына сосок груди, на что тот отреагировал густым и яростным ревом, заглушившим дальнейшие ее слова. Чтобы утихомирить разбушевавшегося крикуна, ей пришлось тут же предложить ему вторую грудь. Ее содержимого должно было по идее хватить для насыщения малыша, но он сосал так ревностно и жадно, что она начала испытывать боль и еще раз сменила грудь.