— Это ж авалонские колонии на западном побережье, — рассказывал Витя. — Я слышал, тут настоящий слоёный пирог. Авалонцы уверены, что всё побережье, да и вутренние области принадлежат им. Но тут полно всяких местных коренных и не очень жителей, которые с авалонцами не согласны. Короче, они вечно друг с другом собачатся, но в целом да — авалонцы тут главная сила. Потому что у них пушки, машины, и вообще они тут самые развитые, а всех остальных они потихоньку геноцидят.
Это было интересно, и я бы поподробнее расспросил Митю, но сейчас было не до того — я во все глаза разглядывал убежище. Народу здесь было полно — человек десять. То есть, не человек, конечно. Тут все были остроухие уманьяр, и одевались они… короче, хорошо одевались. Моя любимая Илве, оказывается, ничуть не эксцентричная. У них тут просто так принято, нараспашку ходить. И лифчиков никто не носит. Так что моя жизнь резко стала ну очень прекрасной, глаза начали разбегаться, а на лицо выползла широченная улыбка. Сама собой, и, подозреваю, дурацкая, но тут уж как получилось, так получилось. Какая ещё может быть улыбка, если вокруг столько прекрасного?
— Увидеть Париж — и умереть! — Пробормотал я. — Тот, кто это придумал, был полный придурок. А вот стойбище уманьяр, это да! Это прямо можно и помирать уже. Ничего прекраснее я уже не увижу.
Помимо восхитительных сисястых уманьярочек в стойбище были, как я уже упоминал, вигвамы, лошадки и суровые уманьярские мужики. Ещё небольшое пастбище и родничок, который откуда-то из-под подошвы гор стекал. Ещё там горело несколько костерков, волшебно пахло жарящимся мясом, и в целом было просто отлично. Если бы на меня ещё смотрели просто с любопытством, было бы совсем хорошо. Но с любопытством смотрели только некоторые. А другие либо настороженно, либо вовсе враждебно. Недовольны, короче, они были моим присутствием, отчего было слегка неуютно. Нет, так-то бы и пофиг, но у них у всех тут были луки и всякие кинжалы на поясе. Как уманьяр пользуются луками, я уже успел оценить, и что-то мне подсказывало — если б не несколько фраз, брошенных Илве и Киганом, быть бы мне похожим на ёжика. И, в принципе, ежиное будущее для меня всё ещё вполне возможно.
Илве с Киганом здесь, в отличие от меня, ждали. Сразу принялись расспрашивать, потом из вигвама вышел убелённый сединами мужик в стильной кожаной тужурке с капюшоном в виде медвежьей головы, и расспрашивать перестали, зато моя парочка остроухих начала отчитываться.
Мне быстро стало скучно. Во-первых, я эту историю уже и так знаю, а что не знаю, всё равно пока не пойму. Так что я направился туда, куда меня звала душа. На запах то есть. Все эти здоровенные чуваки совершенно не ценят еду, вот что я вам скажу! Ну, пришли у вас сородичи с новостями. Зачем тушку кролика-то бросать прямо на вертеле? Это ж совершенно нерационально! Это ж разбазаривание ценной еды! Короче, великолепный Дуся, как всегда, решил спасти еду. Бочком-бочком скрылся из поля зрения общества, нашёл костерок, и взялся следить за кроликом. Он был ещё не готов, но ещё бы чуть-чуть, и с одного бока начал бы обугливаться, а это не дело совсем.
Кролик был вкусный. В сто раз вкуснее пюре из кролика, которым меня маманя иногда «баловала». Он пах дымом и какими-то травками, он был хорошо посолен, и вообще — просто идеальный был кролик. И косточки тоненькие — я их тоже слопал, они очень соблазнительно похрустывали на зубах. Чудная штука!
Увлёкся, в общем, и не успел вовремя слинять. Вот только что блаженствовал, полуприкрыв глаза, и вдруг бац — и затылок взрывается болью, а я чуть носом в костёр не лечу. Но не лечу, потому что у Дуси отличная координация. Прямо в движении разворачиваюсь, и вижу перед собой гневную девицу. Стоит себе, уперев руки в боки. По бокам головы две косички на плечи спускаются, из-под жилетки видны волнующие полушария, штанишки обтягивающие, с бахромой по бокам, на ножках мокасины, а на личике — гнев и возмущение. Красота, в общем, я даже за подзатыльник забыл разозлиться. И кролика чуть не выронил, потому что руки так и потянулись, чтобы поправить жилеточку. Полы в стороны раздвинуть, конечно, а то чего самого-то интересного не видно? Но сдержался, потому что помнил о судьбе ёжика.
Дамочка чего-то мне гневно вещала, и ещё ногой притопнула. По всей вероятности, я должен был либо провалиться сквозь землю от стыда, либо сбежать от ужаса, но я ничего из этого делать не стал. Я сделал большие, печальные глаза, как у котика из Шрека. И шмыгнул носом. Печально-печально. Дескать, вот как так можно, обижать маленького, голодного гоблина? Это кем же надо быть, чтобы голодного куском хлеба попрекать? И как только хватает эльфе наглости, чтобы вот так вот поступать с несчастным? В общем, так расчувствовался, что самому себя жалко стало. Даже слёзы на глаза навернулись. Про курский вокзал петь не стал. У меня теперь с этой песней плохие ассоциации. А ну как ей споёшь, а она меня за ухо, или в живот пнёт?