Драмар привычно погладил посох-клешню. Пальцы рефлекторно начали перебирать насечки одну за другой, погружая в медитативное состояние, в котором он мог просиживать днями без еды и воды. Несколько следующих минут он напряженно всматривался в себя, в свои воспоминания — кто он? Откуда? И почему он такой старый и живой? В памяти были последние лет двадцать-тридцать, но как отличить один день от другого, когда они одинаковы? Когда нет событий, за которые память точно уцепится?
Рука сжала посох.
А насечки? Точно, я же не просто так их выцарапывал… — подумал Драмар.
Время от времени его руки, словно ведомые неким инстинктом, выцарапывали очередную глубокую насечку на длинном посохе. И случалось это… примерно раз в год. Его тело обладало собственным отсчетом времени.
— Хм… — пробормотал Драмар, осматривая посох со всех сторон. Значение насечек было понятно, — это прожитые годы. Одна насечка равна одному году, — Ну и сколько вас тут, посчитаю что-ли…
Что-что, а считать он, в отличие от подавляющего большинства гоблинов, умел хорошо.
— Десять… Двадцать… Тридцать… Сорок…
Для облегчения счета, он на каждом посчитанном десятке загибал палец.
Пятьдесят… Шестьдесят… Семьдесят… Восемьдесят…
Драмар всё считал и считал.
Через десять минут свободные пальцы на руках и ногах закончились.
— Двести… Теперь по новой.
Через пять минут счета пошла третья сотня. Насечек было много, они испещряли посох по всей длине мелко-мелко, почти вплотную друг к другу. Еще десять минут Драмар считал, с каждым счетом холодея всё больше и больше от осознания абсурдности и невозможности ситуации, потому что на посохе было уже пять сотен насечек.
— Пять сотен… — произнес вслух старик, застыв в неподвижности.
Он знал, что гоблины столько не живут. Сорок лет — много для обычного гоблина, для Охотника срок вдвое больше.
Сколько же всего я забыл и сколько не вспомню… — подумал Драмар.
Глядя на возящуюся в пыли малышню он вновь попытался вспомнить свое детство. Почти час Драмар сидел, насупив брови, глубоко погрузившись в себя.
— Мда… — протянул он вставая.
Ничего он за это время не вспомнил. Значит, нужно было действовать как-то иначе. Обратиться к памяти тела и выйти за пределы пещеры. А желательно дойти до межевых камней, обозначающих выход в открытое Подземье.
Драмар двинулся прочь с окраин. Путь предстоял долгий, так что придется изрядно поднапрячь свои старые ходули. Он так громко и устало вздохнул, что несколько изгоев, лежащих на полу, вскинули головы.
Обойти стражу оказалось непросто, пускать в дальние проходы дряхлого старика она не собиралась. Так что Драмар просто нашел место, где стража была менее бдительна и с азартом играла в кости, распивая на троих какое-то ободряющее дух зелье.
Собравшись с силами, одним рывком Драмар сумел незаметно прошмыгнуть. После чего шумно выдохнул. Этот небольшой рывок отнял силы.
Отдалившись от входа на сотню-другую шагов, он уже спокойно начал опираться на посох, не боясь, что его услышат.
Вот теперь начиналось самое тяжелое. Путь до границ племени.
Ему везло. Никаких опасностей не встречалось. Всё-таки Охотники совсем недавно подчищали близлежащие к пещере тоннели и новые твари еще не успели расплодиться.
До межевого камня он брел почти полдня. Долго. Приходилось делать вынужденные остановки.
Наконец, впереди, прямо посреди тоннеля показался толстый и широкий камень высотой по грудь старику.
— Дошел таки… — пробормотал Драмар, застыв шагах в двадцати от камня.
Каждый крупный тоннель заканчивался межевым камнем. За него заходить запрещалось всем без исключения. Напрасное предупреждение, учитывая, что желающих окончить свою жизнь в пасти дикого зверя не было, а стража следила, чтобы дети и такие старики как он не покидали пещеру.