В глазах говорившего гоблиненка плескалась давняя и затаенная обида.
— Наши? — удивленно переспросил Зур'дах.
Для него не существовало наших и чужих. Для него все были чужими, что изгои, что дети Охотников.
Но уже по тому, что кого-то нужно было брать числом, ему сразу стало понятно, — речь идет как раз о детях Охотников.
— Я же не они, — ответил Зур'дах. — Я живу тут, с Драмаром.
Дети переглянулись, словно что-то молча решая.
— Тогда… мир? — протянул ладонь самый битый из всех, шагнув вперед, к нему. Изгою хорошенько досталось, синяки уже вспухали на лице.
Зур'дах с недоверием посмотрел на протянутую руку.
— Ну? — повторил битый еще раз.
Четверо пар глаз выжидающе смотрели на него. Что он решит?
Ему не хотелось жать руку, но… если их били так же как его Сарк и ему подобные, то почему нет?
Эти дети были какими-то другими. Совсем не похожими на Саркха и остальных, он не мог сказать чем. Может… он пригляделся, тем, что ходили в оборванных тряпках и были такие… тощие?
Он не знал. Но они отличались во всем.
Гоблиненок не хотел продолжать драку: во-первых — он знал, что в случае всего, все-таки справиться в этой тройкой детей, девочка не в счет. Так что драться дальше уже совсем не хотелось. Особенно когда они заговорили и сами начали просить мира. Вот если обманут, тогда…
Зур'дах пожал руку в знак мира.
Атмосфера в миг разрядилась, успокоилась. Все заулыбались. Впрочем, через боль. На их телах было предостаточно синяков, наставленных Зур'дахом.
И никто за это не обижался на него.
Ему даже показалось, что дети тут на самом деле не такие злые, как в остальном племени.
В итоге, каждый из детей представился ему, Кая, которая его остановила, оказалась сестрой самого битого. Видимо, потому так бесстрашно и вступилась за него.
Решив, что прогулялся достаточно, Зур'дах вернулся к жилищу Драмара. Хоть поначалу он и не почувствовал, но эти дети все-таки пару синяков ему оставили в память о себе. Не настолько у него крепкой и непроницаемой была кожа, как у взрослых Охотников. Пока еще нет.
Увидев спящего возле большого камня Драмара, гоблиненок задумался.
Главное, чтобы все эти Стражи, и Охотники, не узнали, что старик так ослаб. Без Драмара, без его помощи, и защиты, — он тут никто, и его заберут те же Стражи при первой возможности. Так ему казалось. Да и тот же Ксорх — он всегда его не любил, с чего бы сейчас что-то изменилось?
Старик словно услышав его шаги приоткрыл глаза.
— Уже вернулся? — спросил он.
Гоблиненок не ответил, и пошел в жилище.
— Стой! — голос старика заставил его остановиться, — Иди за мной, будешь продолжать изучать жуков.
Нехотя гоблиненок поплелся за ним.
Не любил он наблюдать за этими ползающими и кусающимися тварями и запоминать их отличия. Тем более, что некоторые из них были действительно мерзкими. Ему нравились только некоторые из них, вроде той же угольницы, или светляков, — безобидные насекомые.
Глава 24
Часть 1
Зур'даху теперь было что рассказать Кайре, и он рассказывал. Даже немного преувеличивал опасности, которые пришлось преодолеть во время Испытания. Хотя и те, что случились на самом деле, были более чем на грани жизни и смерти. Вот только в пересказе пережитое звучало не так страшно и опасно, как было на самом деле.
Почти сразу же Кайра перезнакомилась со всеми четырьмя детьми-изгоями, которые теперь не отлипали от Зур'даха. Некоторых из них гоблиненок нарисовал по нескольку раз, особенно маленькую Каю, которая часто просила ее рисовать, а он отказать не мог. Впрочем, ему и самому было интересно пытаться рисовать всё лучше и лучше.
Но больше всего он хотел нарисовать маму.
И несколько дней собирался с силами, чтобы это сделать. Вот так сразу начать он не мог. Каждое воспоминание о ней сопровождалось пронзительной болью в сердце, которое тут же начинало биться неровно, громко, гулко. И слезы… Сдержать слезы он пока не мог, как ни стискивал зубы или кулаки — это не помогало.
Некоторое время он пытался привыкнуть к этому, потому что именно попытка вспомнить лицо вызывала наибольшую боль, обычные воспоминания такими болезненными не были. И… что было не менее важно — он не хотел чтобы кто-либо видел как он ее рисует. А значит, нужно умудриться выгадать момент, когда поблизости нет ни Драмара, ни остальных детей. Первые попытки он предпринял через несколько дней, сразу после того, как собрался с силами.
Изобразить маму так, как он помнил, было сложно. Потому что она вообще не вспоминалась одним только лицом, — она помнилась целиком: улыбкой, слезами, раздраженностью, криком, лаской — всем вместе. Да и он вдруг понял, что никогда специально и пристально не всматривался в ее лицо. И теперь вспомнить, как именно оно выглядело, как выглядели губы, глаза, щеки по отдельности — стало невероятно сложно. Любые детали смазывались и перед внутренним взором вставало лицо мамы, которое он тем не менее, не мог рассмотреть.