Начинался очередной концерт молодой, но уже ставшей культовой группы «Страстный Зуб».
И грохнуло. Бас тяжело и сладко толкнул недоверчивое сердце толпы и принялся раскачивать и массировать, пока оно не раскрылось, а потом Васька включил фиброусилитель, и жадные души человечьи затрепетали хищными ресничками, словно раскрывшиеся росянки, алчущие насытиться чужой любовью, потому что своей, как всегда было мало.
Васька, словно гусенок, вытянулся к микрофону и, не прекращая резать зал звуками электрогуслей, запел-закричал песню, о новорожденном человеке, уже умеющем кричать.
И тут над левым плечом музыканта, там, где багровой вспышкой любви должны были раскрыться губы Алого артефакта, что-то звонко лопнуло, посыпались искры и даже, кажется, повалил дым.
Васька дернулся, слегка осел влево — плечо немилосердно пекло. Но группа и бэк-вокалистки не подвели, поняв, что случилось неладное, девочки затанцевали вокруг рок-гусляра, заслоняя его от публики, а опытные лабухи из духовой секции, спасая солиста и номер, дружно рухнули в зал сверкающим биг-бэндовым обвалом.
— Ты чего лажаешь? — прошипел Васька почерневшей, но все еще горячей Алой Целовальной Челюсти, сидевшей на его левом плече, словно выскочившая их печки царевна-лягушка.
— Я не лажаю…. Я перегорела, — странным, словно червивым голосом просипела Алая Целовальная. — Дальше — без меня…
— Чуда сегодня не будет, — понял Васька. — Но публика пришла за чудом, значит, придется выкручиваться без колдовства, самому… точнее — самим. Он бросил быстрый взгляд на музыкантов, но те все и так поняли. И они стали играть…
Позже, крикливые и наглые музыкальные комментаторы спорили — что это было. Кардинальная смена музыкального стиля, или просто неполадки с аппаратурой. Во всяком случае, никто не рискнул считать концерт провалившимся, но никто не решился назвать его удачным. Васька от интервью отказывался наотрез, мудро отправляя на встречи с пираньями пера Кащея Ржова. Все равно ведь бессмертный — не жалко.
Поздней ночью, а точнее — ранним утром, Васька сидел в гостиничном номере. На журнальном столике, между рок-гусляром и его боевой подругой, сморщенной, словно отцеловавшая свое женщина, стояла початая бутылка «Шуйской».
— Эх, — сокрушался Васька. — Так хорошо начали. И без всякой фанеры. Публика на концерты валом валит. Даже Кащей, и тот почти человеком стал, а ты… Что с тобой, подруга?
— Да вот… постарела я, — шамкает подруга. — Перегорела-постарела…. Нету во мне Любови больше, вся кончилась, ты уж прости, сынок. А насчет фанеры — это ты погорячился слегка…. Лукавишь.
— Как это лукавлю? — обиделся гусляр. — Когда это мы под фанеру-то выступали? Не было такого! За то нас публика и любила, что все натуральное.
— А я? — тихо спросила Алая. — Я ведь тоже навроде фанеры, только ты по-глупости этого не понял, а может, и понял, только осознать побоялся.
— Какая же ты «фанера», — искренне изумился Васька. — Ты же эвон как петь умеешь! Зал аж дыбарем встает!
И выпил от обиды.
— Ты на водку-то не налегай, — сварливо сказала собеседница. — Не поможет, правду водкой не смоешь. Только вот что я тебе скажу — пел-то на самом деле ты сам, а я только слушателей под тебя настраивала. Влюбляла, короче.
— И сильно? — заинтересовался захмелевший Васька. — Что, так прямо всех поголовно и влюбляла?
— Всех, — скучно сказала прежде Целовальная, а сейчас Безлюбая помощница. — А если публика в тебя заранее влюблена, то успех тебе обеспечен, что бы ты ни вытворял. Хоть чижика-пыжика играй, хоть «токатту и фугу ре-минор» — все едино.