Он сидел тихо, пока она обрабатывала и перевязывала его рану, старался не морщиться и вообще не глядеть в её сторону. Она стояла слишком близко, он физически чувствовал её тепло и запах. А он полураздет, и она не может не смотреть на него, потому что с закрытыми глазами рану не обработаешь… Если это продлится достаточно долго, он покраснеет. Как глупо он будет выглядеть тогда!
– Говорила же не прилетать, – сердито сказала она и так затянула повязку, что он едва не зашипел от боли.
– Любопытно стало… – выговорил он, хватая ртом воздух.
– И вот результат.
– Да ладно, шрамы мужчину украшают…
– А глупость – нисколько.
– Это ты о своём петухе?.. Эй, отдай! – запротестовал он, когда она отпихнула его руку, которую он протянул за верхним цзяньсю, чтобы одеться.
Цзинь Цинь велела ему сидеть тихо и сосредоточенно принялась штопать прорехи на его одежде. У Минчжу сузил глаза. Её движения были медленными, но обстоятельными – стежок за стежком, стежок за стежком…
– Ты можешь летать? – спросила вдруг она, поднимая глаза от шитья.
– Вороны – птицы летающие, – отозвался он со смехом.
– С раной такой летать! – сердито уточнила она. – Ты ведь не останешься здесь?
У Минчжу невольно покраснел, в голову сразу полезли непрошенные мысли.
– Это было бы неприлично, – буркнул он, отворачиваясь. – Конечно же, я улечу. Как только стемнеет.
Он, скрывая боль, оделся, незаметно погладил ладонью зашитую прореху.
– А разве вороны – ночные птицы? – удивилась Цзинь Цинь.
– Жить захочешь – даже кверху лапами летать выучишься.
– Ты и так умеешь?!
– Ха-ха, я много чего умею! Ты бы видела, как я их…
– Я видела, – поджала губы Цзинь Цинь.
– О, – с лёгким удивлением отозвался он и тут же распушил перья. – Им от меня досталось!
– Прямо-таки бойцовый ворон, – сказала она. То ли насмешливо, то ли с ноткой одобрения.
– В следующий раз я ещё и не так им наваляю…
– В какой-какой раз? – непередаваемым тоном уточнила она.
У Минчжу поднял руки, признавая свою ошибку.
– Ты знаешь, что бывает с забияками-петухами? – строго спросила она.
У Минчжу нисколько не хотел слушать о каких-то петухах, но она не имела в виду своего жениха, а, видимо, собиралась прочесть ему нотацию, ссылаясь на какую-то известную певчим птицам байку.
– Что? – послушно спросил он.
– Им перья выщипывают из хвоста.
– О… Но я-то ворон, а не петух.
– Думаешь, у меня не хватит на это сноровки?
– На что? – не понял он.
– На то, чтобы у тебя перья из хвоста выдрать?
У Минчжу был потрясён до глубины души. Выдрать? Перья? Из его хвоста? Поняла ли она сама, что только что сказала? Но он-то понял!
Как его сердили попытки сестёр-сорок украсть его пёрышко! И какую радость он испытал при мысли, что Цзинь Цинь могла захотеть его перо… Это ошеломило его.
– Ты… – теряя голос, сказал он. – Если тебе нужно моё перышко, я сам для тебя выдерну. Только попроси. Но хвостовые перья для этого не годятся. Самые красивые перья – в крыльях. У воронов уж точно.
Её лицо вспыхнуло. Кажется, и до неё дошло.
– Не нужны мне твои перья! – воскликнула она и вытолкала его из хижины, захлопнув дверь с таким треском, что сор посыпался с крыши.
– Эй! – позвал У Минчжу осторожно.
– Улетай! – глухо раздалось изнутри.
Он постоял немного, подождал, не сменит ли она гнев на милость, но, очевидно, она была слишком смущена, чтобы видеть его сейчас.
Ничего не оставалось, как вернуться на гору Хищных Птиц.
95. Этот молодой ворон распробовал уксус
У Минчжу надеялся, что дома не заметят его рану. Он вернулся тайком, тщательно вытер тело от всех следов крови и пота и переоделся в чистое. Придирчиво оглядев себя, он не увидел ничего, что могло бы его выдать, и отправился на семейную трапезу.
Но У Дунань, ворон матёрый, повидавший немало в жизни, закалённый в драках, сразу же заметил, что он будто избегает лишних движений: слишком прямая спина, слишком напряжены плечи… У Дунань отставил нетронутую чашку и осведомился:
– Что с плечом?
У Минчжу едва не подавился чаем. Он предпочёл бы не отвечать вовсе, но с отцом такой номер не пройдёт. А правду говорить, понятное дело, не стоит: узнай отец, что он летал на чужую гору, его посадят под замок. Поэтому пришлось лгать, надеясь, что слова его звучат убедительно.