– Теперь мы муж и жена, – прошептал он, крепко прижимая Цзинь Цинь к груди.
– Это… бесстыдно! – пискнула она, завозившись.
– Между супругами стыда нет, – возразил он, легко пресекая её слабые попытки высвободиться.
Глубокие поцелуи. Воспламеняющиеся тела. Головокружение. Медовая сладость. Так завораживает… Так сложно остановиться…
– А с цыплятами как быть? – вырвал его из блаженной неги растерянный голос Цзинь Цинь.
– С какими цыплятами? – лениво отозвался он.
– От этого же… ну, вот этого всего… цыплята получаются…
У Минчжу фыркнул:
– Не с первого раза же…
– Так уже и не первый…
– И не последний…
– У Минчжу!!!
Он засмеялся, целуя её, куда дотягивался, и шутливо ойкал, притворяясь, что тумаки, которыми она пыталась его при этом наградить, достигли цели. Но когда он попытался успокоить её, что цыплята не появляются с бухты-барахты, она отчего-то мрачно уставилась на него своими жёлтыми, пронзающими душу глазами. Что-то не так было с этим взглядом.
– Что? – недоумённо спросил он.
– Так уверенно говоришь, – суховато сказала она. – И что дальше?
Лицо У Минчжу вспыхнуло.
Кузены наставляли его, как отвечать в подобной ситуации – когда женщина спрашивает, насколько он опытен. Что-то в духе: «Пальцев на обеих руках не хватит, чтобы сосчитать любовные победы». Если верить кузенам, женщины ценят лишь опытных мужчин. А если виноград зелен, кому захочется его есть?
Но всё это было бы ложью. У Минчжу нечем было похвастаться, да он и не считал, что подобным достойно хвалиться. До Цзинь Цинь женщин у него не было, и он всегда с долей отвращения выслушивал россказни о чужих любовных похождениях. Кузены полагали, что непорочность позорит мужчину, особенно, если это молодой ворон в самом расцвете сил.
«Ну, опозорюсь, так опозорюсь», – подумал он и ответил:
– Ты первая, с кем я сплёл крылья. Откуда мне знать, что бывает дальше?
По тому, как широко раскрылись её глаза, он понял, что она ожидала другого ответа, но и не была разочарована тем, что он дал ей. Напряжённое тело в его объятьях несколько расслабилось, взгляд явно смягчился.
– Не обманываешь? – после паузы спросила она.
– Когда я тебя обманывал? Да и зачем? – удивился он.
– Значит… мы принадлежим только друг другу?
Губы У Минчжу непроизвольно растянулись в улыбке.
– Да, – сказал он, – только друг другу и никому больше. Никому и никогда.
112. Попались
Птицы никогда не засыпают до конца, такова их природа. У воронов даже есть поговорка: «Один глаз спит, другой – недрёманно глядит».
У Минчжу тоже обычно спал некрепко и просыпался от малейшего шороха. Но в этот раз, охваченный сладкой истомой и собственными неясными мыслями, он на мгновение потерял привычную бдительность, и это во многом определило его – их! – дальнейшую судьбу.
Укоры совести были не из тех чувств, что навевают дремоту, однако. Неправильно было поступать так, он это знал. Знал и всё-таки настоял на своём. А ведь она заслуживала большего, чем наспех сооружённое гнездо в какой-то глуши. Это малодушие толкнуло его на столь неблаговидный поступок. И если бы цыплёнок действительно вздумал завестись у неё под сердцем, она была бы опозорена. А он хотел для неё лучшего – роскошной свадьбы, и чтобы она наконец жила с высокоподнятой головой, как его драгоценная единственная жена.
Глаза его открылись, вспыхнули в предрассветном сумраке бледно-жёлтыми искрами. Мозг ещё спал, но птичья бдительность уже слала ему сигнал за сигналом: опасность! Он вздрогнул всем телом и проснулся. Рядом завозилась Цзинь Цинь, вероятно, разбуженная его резким движением.
У Минчжу накрыл ей рот ладонью, прежде чем она успела что-то сказать, и едва слышно велел:
– Тихо! Ни звука!
Потрясение на её лице невозможно было не заметить. У Минчжу отвесил себе мысленную пощёчину. Но у него не было времени извиняться за нечаянную грубость, он сказал одними губами:
– Там кто-то есть. Я пойду взгляну.
Он мог ошибаться, хотел бы ошибиться, но чутьё ворона продолжало бить в набат, и у него не было ни единой причины не верить: он всегда на него полагался – и оно никогда его не подводило.
Он выскользнул из «шатра», наклонил по-птичьи голову, прислушиваясь. Что бы ни шуршало снаружи – затихло, и тем больше чувствовался умысел в этой довлеющей тишине.
Их выдало шуршание крыльев, и когда они поняли, что скрываться дальше бессмысленно, то накинулись на него все разом, журавли и цапли, те самые патрульные, которых он знатно потрепал в прошлую стычку.