У Минчжу упёрся локтями в землю, принимая расслабленную позу, и велел:
– Рассказывай.
– О чём? – не поняла А-Цинь.
– О твоём наказании.
А-Цинь закатила глаза:
– Это не наказание, а «урок».
– Тогда о твоём «уроке», – не спорил он.
А-Цинь некоторое время размышляла, стоит ли рассказывать неизвестно кому о столь важном испытании, но потом всё же решила рассказать. Если он узнает, какие замечательные певчие птицы и как крепки их традиции, то не станет больше воровать у них чжилань. Он, конечно, и так не воровал, но ведь мог бы, не попадись в ловушку.
У Минчжу поначалу слушал её с небрежным видом, но постепенно лицо его начало темнеть, будто он выслушал не содержание «урока», а нечто оскорбительное.
– Что опять не так? – изумилась А-Цинь, заметив выражение его лица.
– Эта твоя мачеха – настоящая мегера! – резко сказал он и сплюнул.
– Неправда, матушка делает это ради моего же блага, – возразила А-Цинь.
– Ради твоего же блага? Глупая, да она же открыто над тобой издевается! У тебя что, куриные мозги, если ты даже этого понять не можешь?
А-Цинь собиралась на это обидеться, но он не дал ей времени, угрюмо буркнув:
– Дальше рассказывай.
А-Цинь пришлось рассказывать дальше. Лицо его всё ещё было тёмным и немного уродливым от этого. А-Цинь не понимала, отчего он так рассердился. Наконец одно слово заставило его встрепенуться.
– Жених? – переспросил он, покривив рот. – У тебя есть жених? Кто он?
– Он из клана бойцовых петухов.
У Минчжу расхохотался:
– Что? Петух? Да они же все дураки!
А-Цинь, конечно, тоже думала, что её жених не шибко умный, но ей не понравилось, что У Минчжу над ним насмехается.
– Не всем же быть такими умными, как ты, – ядовито возразила она.
У Минчжу сразу поджал губы:
– И долго ты мне ещё эту проклятую ловушку припоминать будешь?
А-Цинь сделала вид, что ничего подобного в виду не имела и просто похвалила его. У Минчжу бросил на неё такой взгляд, что она безошибочно поняла: он ей это непременно припомнит как-нибудь. Но сейчас юноша только поглядел на неё вприщур и спросил:
– Лицо закрывать тебе тоже мачеха велела?
– Мяньша! – спохватилась А-Цинь. – Ты мне её так и не отдал!
– И не собираюсь, – спокойно сказал У Минчжу.
– Зачем она тебе? – удивилась А-Цинь.
– Не зачем. Просто не отдам и всё, – лениво ответил У Минчжу, разваливаясь обратно в небрежную позу.
У А-Цинь дома была другая, потому она не слишком переживала об утрате. Но какой же он всё-таки странный… Он прикрыл глаза, будто подрёмывая, но губы его продолжали кривиться. Он явно всё ещё прокручивал в мыслях рассказ А-Цинь об «уроке», а может, накручивал себя.
А-Цинь воспользовалась случаем, чтобы разглядеть его лицо. Смотреть на кого-то в упор считалось неприличным, но раз он закрыл глаза и не видит, что на него смотрят, то, наверное, нет ничего страшного в том, что она на него посмотрит немножко?
У него были длинные ресницы и необыкновенно чистая кожа – ни пятнышка! А-Цинь, лицо которой было покрыто зёрнышками веснушек, даже немного позавидовала ему: вот бы ей такое красивое лицо!..
– Тебе не кажется, – вдруг сказал он, не открывая глаз, – что смотреть на мужчину в упор не слишком прилично для женщины?
А-Цинь густо покраснела. Подглядывал он, что ли, из-под ресниц или просто почувствовал её взгляд?
– Да кому надо на тебя смотреть? – преувеличенно возмущённо сказала она.
Он усмехнулся и пробормотал:
– Ну, смотри, смотри… Смотри не влюбись.
Если бы он видел выражение её лица – и если бы его видела сама А-Цинь, – то понял бы, что предупреждение несколько запоздало.
30. Платок с вышивкой
Он не сказал, что прилетит снова, но А-Цинь отчего-то хотелось верить, что так и будет. Ей нравилось с ним говорить, хоть он и нелестно отзывался о мачехе.
– Ну, его винить нельзя, – сказала А-Цинь сама себе, – он ведь цзинь-у. Мы из разных миров.
Она нахмурилась. Ей отчего-то не понравилось, как это прозвучало – «мы из разных миров», – и она, помолчав, добавила:
– Мы с ним птицы.
Повторив это несколько раз, она приободрилась и достала платок, чтобы отстирать его. По-хорошему, следовало бы его после этого вернуть, но раз У Минчжу сказал оставить платок себе, то А-Цинь с чистой совестью уже считала его своим. Все её вещи были заперты мачехой в сундуках, платок был единственным, что радовало взгляд в этот момент жизни.