Ворон все эти дни исправно таскался на гору Певчих Птиц, ни одного не пропустил.
А-Цинь поглядела на него – он валялся под деревом, плетя из травинок какую-то замысловатую косичку – и спросила:
– Ты каждый день сюда прилетаешь. Тебе что, нечем заняться?
У Минчжу поднял глаза и без зазрения совести подтвердил с широченной улыбкой:
– Абсолютно нечем.
– Так этот молодой господин бездельник? – уточнила она с лёгким неодобрением в голосе.
У Минчжу сейчас же сел прямо, но тон его оставался шутливым, когда он говорил:
– А чем мне заняться? На моей горе никто не сомневается в моих способностях. Мне не нужно никому ничего доказывать. И злобной мачехи, которая портила бы мне жизнь, у меня нет.
А-Цинь вытащила платок и бросила его. Поначалу она хотела торжественно отдать подарок, как и полагается, но эти слова её рассердили. Она ведь предупреждала его, чтобы он не злословил о госпоже Цзи, но ворон опять не удержался от шпильки. Платок подхватило ветерком, и он спланировал прямо на лицо У Минчжу. Юноша вздрогнул и глухо спросил:
– Зачем ты так сделала? Платком лицо накрывают только мертвецам. Это дурной знак.
– Это твой платок, – сказала А-Цинь сердито. – Забирай и улетай. И не прилетай больше.
– Ещё чего, – отозвался он, двумя пальцами снимая платок со своего лица. – О, так это мой подарок?
Он тут же забыл о «дурных знаках» и, вытянув руки, разглядывал вышивку на платке.
– Это лотос? – уточнил он, по-птичьи наклоняя голову на бок.
– Это чжилань.
– О, вот, значит, как она выглядит… Чжилань – это просто ещё один вид лотоса, – резюмировал он.
– Где ты видел лотосы, у которых вместо круглых листьев острые, как у рогоза? – буркнула А-Цинь, всё ещё сердясь. – И цветок нисколько не похож на кувшинку. Я что, настолько плохо вышиваю, что ты не видишь разницы?
– Мне сложно судить, – осторожно возразил У Минчжу, – я никогда не видел чжилань. Но раз ты так говоришь… Чжилань – волшебная трава?
– Да.
– А что в ней волшебного?
Такого вопроса А-Цинь не ожидала и, признаться, не знала ответа на него. На горе Певчих Птиц всегда говорили, что чжилань – волшебная трава, это принималось на веру и никогда не оспаривалось даже любопытными цыплятами. Все певчие птицы знали, что она волшебная, и точка.
По взгляду У Минчжу понял, что она не знает, и пробормотал:
– Ясно. Значит, это просто символ.
– Символ чего? – не поняла А-Цинь.
– Ну, откуда мне знать… А это Цзинь-У? – перевёл он разговор.
– Это Цзинь-Я, – строго возразила А-Цинь. – Стала бы я вышивать Трёхногого… Это на твоём платке был Цзинь-У.
– Да просто ворон. Он же чёрными нитками вышит, а не золотом?.. К тому же птица на твоей вышивке…
– Это Цзинь-Я, – повторила А-Цинь ещё строже.
– Как скажешь, – сейчас же согласился он, но явно остался при своём мнении.
По лицу сложно было понять, доволен он ответным подарком или нет. Бровь его выгнулась, когда он взглянул на изнанку платка.
– Ни слова! – свирепо предупредила А-Цинь.
У Минчжу поспешно захлопнул рот, губы его подрагивали улыбкой, он еле сдерживался, чтобы не засмеяться.
– Это односторонний платок, – ещё свирепее уточнила А-Цинь.
– Как скажешь, – выдавил он. – Но то, что сзади, похоже на совиный комок.
– На что? – подозрительно переспросила она.
– Ни на что, – быстро сказал он.
А-Цинь не знала тонкостей совиной жизни, но совы, позавтракав, отрыгивали перья съеденных птиц. Изнанка платка – со спутанными нитками и немыслимыми перекрёстными стежками – очень походила на такой «комок».
– Нутром чую, что ты меня только что оскорбил, – вприщур глядя на него, сказала А-Цинь.
– Я бы не посмел, – засмеялся У Минчжу, разворачивая платок лицевой стороной. – Мне нравится. Я буду его беречь.
– И почему это прозвучало, словно: «Лучше бы никому на него не смотреть»? – проворчала А-Цинь.
У Минчжу спокойно кивнул:
– Я никому его не покажу. Это не то, чем следует хвастаться.