Думая об этом, она переменилась в лице, а У Минчжу отчего-то решил, что она сердится, и сказал примирительно:
– Я только хотел сказать, что ты и без перьев мне нравилась бы.
– У этого молодого господина очень странные вкусы, – насмешливо сказала А-Цинь, не заметив некоей торжественной искренности в его голосе.
У Минчжу неодобрительно поджал губы, но не отступился:
– Так расскажешь или нет?
А-Цинь всё ещё колебалась.
– Тогда поклянись, что сохранишь это в тайне, – медленно сказала она. – Чем обычно вороны клянутся?
У Минчжу какое-то время молча смотрел на неё со странным выражением лица, потом поднял два пальца к небу и проговорил:
– Клянусь своими крыльями, что никому не раскрою этот секрет, каким бы он ни был.
Это была очень серьёзная клятва. На горе Певчих Птиц тоже клялись крыльями, когда приносили нерушимую клятву. Ведь для птицы крылья – сама её жизнь. Что птица без крыльев?
– Этого достаточно? – спросил У Минчжу, опуская руку. – Я не знаю, чем ещё поклясться. Крылья для меня… для любой птицы…
– Запомни, ты поклялся, – тихо и торжественно сказала А-Цинь, – ты никому не должен говорить о том, что услышишь.
У Минчжу кивнул и выжидающе на неё уставился.
А-Цинь выдохнула и сказала, понизив голос до шёпота:
– Всё дело в том, что я… золотая птица.
У Минчжу широко распахнул глаза.
Этот секрет действительно стоил целой золотой горы.
45. Так этот ворон всё-таки чего-то боится
От его взгляда А-Цинь стало не по себе, и она невольно поёжилась. Зрачки У Минчжу расширились, сузились, снова расширились.
– Золотая птица? – отчего-то охрипнув, переспросил он.
А-Цинь кивнула.
– Правда?
– А зачем мне тебя обманывать?
– Верно, незачем… – пробормотал У Минчжу, обхватив пальцами висок, словно его мучила головная боль. С глазами его опять стало что-то странное: в них разлился на мгновение какой-то тягучий янтарь.
А-Цинь невольно попятилась. На это мгновение его лицо стало чужим, даже отчуждённым, будто проступила другая личина, тщательно скрываемая до сих пор. Так ли хорошо она знала У Минчжу? Существовал ли вообще тот У Минчжу, которого она, как ей казалось, знала?
Лицо У Минчжу стало прежним, он постучал ладонью по затылку, точно пытался вытряхнуть из него лишние мысли, и с некоторым беспокойством заговорил:
– Но ведь легко и ошибиться. Это могла быть просто жёлтая птица, верно? Иволги жёлтые, и канарейки тоже…
– Я не жёлтая птица, – нахмурилась А-Цинь. – Я не так поняла, или тебе отчего-то не хочется, чтобы я была золотой птицей?
Так, может, он не чжилань прилетал воровать? А если ему было приказано разыскать и… убить новое воплощение Цзинь-Я, и сдружился он с А-Цинь, только чтобы выведать у неё, в ком из певчих птиц пробудилась древняя кровь? Что, если всё это… вообще всё это было лишь притворством? Лицо А-Цинь застыло, когда в голове ураганом пронеслись все эти мысли, а внутри стало так холодно, точно душу сковало льдом. Если всё это ложь…
У Минчжу мог догадаться, о чём она думает. Он накрыл губы пальцами, зрачки сузились до маковых зёрнышек, и он с усилием сказал:
– Нет… я… Это страх.
– Страх? – удивилась А-Цинь. – Страх золотой птицы?
Он выдавил из себя вымученную улыбку:
– Этим я себя уронил в твоих глазах, верно?
А-Цинь засомневалась. Этот ворон уверял, что ничего не боится. Он голыми руками поймал змею, он не побоялся в одиночку прилететь на чужую гору и даже схватиться со стражами, цаплями и журавлями, превосходящими его как количеством, так и силой. И он же говорит, что боится золотую птицу?
– Ты это всерьёз? – недоверчиво спросила А-Цинь.
Она подумала вдруг, что, быть может, воронят на горе Хищных Птиц пугали Цзинь-Я точно так же, как цыплят на горе Певчих Птиц пугали Цзинь-У, Трёхногим. Она тоже поначалу испугалась, увидев перед собой настоящего цзинь-у. Ну ещё бы, то еще потрясение – увидеть перед собой то, чем тебя с детства пугают, даже если ты не особенно-то и верил в это!
– Цзинь-у боятся цзинь-я? – сочувственно спросила А-Цинь. – Ничего такого, наших цыплят тоже вами пугают. Я… не такая страшная. Надеюсь. Ты вот не страшный. Нисколько.