– Это всего лишь сапоги, – с презрением сказала А-Цинь.
– Эти сапоги стоят дороже, чем вся ваша гора, – кичливо отозвался У Минчжу.
– А по мне так обычные сапоги… Грязные сапоги, – не удержавшись, уточнила она и засмеялась.
У Минчжу с прежним скорбным видом сунул носок сапога в пруд, чтобы удостовериться, что грязь так не сойдёт.
– Если не удастся отчистить грязь, – уныло сказал он, – придётся их выкинуть.
– Мои соболезнования, – бессердечно сказала А-Цинь. Стала бы она расстраиваться по таким пустякам!
Её сапоги были немногим лучше, но она всё равно их носила. Целые – и ладно.
Они ещё сослужат ей добрую службу в долгих скитаниях…
58. Уксусный кувшин прохудился. Часть 1
Госпожа Цзи в последнее время была не в духе. Она упрочила своё положение в клане, глава Цзинь был у неё на ладони, но что-то от неё ускользало, и она никак не могла понять что. Она никогда не бывала довольна тем, что у неё уже есть. Какая-то заноза внутри покалывала и не давала спокойно жить.
«Что же это?» – размышляла она.
На горе Певчих Птиц её особенно-то и не любили, но ей это и не было нужно. Что толку от всеобщей любви? Власть – вот что возносит птицу без крыльев. Была ли у неё власть? Да, отчасти: глава Цзинь слушался её во всём и её волю выдавал за свою. Она получала всё, стоило только пожелать, но… Так всё-таки что же не давало ей покоя?
Госпожа Цзи, поразмыслив, решила, что это падчерица. Из-за неё она не могла жить спокойно. Угроза её будущему. Она сделала всё, чтобы устранить эту угрозу. Но какие бы усилия она ни прилагала, чтобы очернить и опорочить наследницу клана фазанов, девушка никогда не пыталась оспорить мачехину волю и покорно исполняла всё, что та велела. А-Цинь и в голову не приходило, что это не забота, а козни завистливой птицы, и что невзрачной птичкой она считает себя исключительно её стараниями.
Так почему же это всё-таки падчерица?
Госпожа Цзи заметила, что в последнее время А-Цинь стала какой-то рассеянной и будто пропускала мимо ушей то, что ей говорят. Она даже уже не вздыхала, когда мачеха в очередной раз внушала ей, что она некрасивая. Окончательно потеряла веру в себя? Но тогда откуда этот румянец на лице? Она как будто даже посвежела и похорошела, несмотря на суровую жизнь и тяжёлую работу. Мачеха уже и не знала, чем её уязвить.
– Что, чжилань ещё не взошла? – с досадой спросила она.
– Нет, – огорчилась А-Цинь.
– Значит, плохо стараешься, – сразу же повеселела госпожа Цзи. – Если бы искренне хотела её вырастить, она бы давно уже колосилась. Это же волшебная трава.
– С семенами может быть что-то не так…
Госпожа Цзи нахмурилась. Разумеется, с семенами было что-то не так. Она распорядилась, чтобы для поля падчерицы отобрали самые негодные из тех жалких запасов, что ещё оставались. Но откуда А-Цинь это знать? Она же не может быть настолько проницательна, эта простушка-пеструшка, чтобы догадаться о подоплёке всего этого?
– Почему ты так думаешь? – строго спросила госпожа Цзи.
– Я разломила одно семечко, чтобы посмотреть, – с заминкой ответила А-Цинь, – внутри оно было совсем чёрное.
Лицо госпожи Цзи стало уродливым. Разве эта девчонка сама до такого додумалась бы? Ей наверняка помогает кто-то из птиц!
– Они так и должны выглядеть, – уверенным тоном сказала госпожа Цзи. Сама она никогда в жизни семян изнутри не видела, но ей и не нужно было. Кто бы усомнился в её словах?
А-Цинь это убедило, и она явно повеселела:
– Значит, они все такие?
– Да, – подтвердила госпожа Цзи и скрестила пальцы за спиной, очень надеясь, что падчерице не придёт в голову спросить об этом у кого-нибудь ещё или, чего доброго, расковырять остальные семена, чтобы это проверить. – Они только дольше прорастать будут, если их потревожить, так что… не трогай их лишний раз. Просто ухаживай за полем и дожидайся всходов.
– Да, матушка, – послушно сказала А-Цинь.
– И где твоя мяньша? – напустилась на ней госпожа Цзи. – Я же говорила тебе носить её, не снимая.
А-Цинь растерянно провела рукой по лицу, как будто только заметив, что мяньши на ней нет:
– Я… забыла.
– Забыла? – притворно ахнула мачеха. – Какое небрежение!
Мысленно она вновь нахмурилась. Казалось, А-Цинь мало волновало то, что её отчитали. Она даже плечами не поникла, когда мачеха наставляла её, что «такое невзрачное лицо нужно прятать». Неужели она уже настолько сломлена, что даже это её больше не задевает? Раньше она лишь притворялась, что эти слова её не ранят, но в ней чувствовался внутренний излом. Что изменилось?