– Это… не он? – хрипло прошептала А-Цинь.
Чтобы разгадать эту загадку, много времени не потребовалось, древняя кровь подсказала ответ: У Минчжу переродился, хоть его и лишили части души, вырвав сердце, а поскольку он упал в мир людей, то и переродился человеком. Внешне он почти идентичен себе прежнему, но отличия, разумеется, есть: у него не настолько острые черты лица, и все эти родинки, и родимое пятнышко.
Вот только… почему он уже взрослый? Быть может, чуть моложе выглядит, чем был У Минчжу. На решение этой задачки потребовалось чуть больше времени. А-Цинь плохо знала, как устроены горы-близнецы – только то, что рассказывал ей У Минчжу. И если верить тому, что она помнила, то она могла упасть в мир людей не только через пространственное, но и через временно́е кольцо. Она посчитала это удачей.
Все эти мысли не мешали ей одновременно заниматься его раной.
А-Цинь набралась решимости и сил и выдернула стрелу, тело раненого содрогнулось, из раны хлынула тёмная кровь. Цвет её А-Цинь не понравился, она нахмурилась и затолкала ему в рот ещё несколько пилюль.
Когда цвет стал ярче, таким, какой, по её мнению, имеет кровь человека, А-Цинь остановила кровотечение, присыпав рану порошком, и взялась за нитку с иголкой, очень стараясь при этом не изуродовать его тело слишком грубыми стежками. Она ведь не слишком хорошо шила. Шрама не избежать, но А-Цинь все силы приложила, чтобы сделать его меньше и незаметнее.
Покончив с этим, она наложила на рану повязку и с самым серьёзным видом пощупала у раненого пульс, а после тщательно осмотрела каждый его палец. Подушечки и ногтевые лунки были чёрными, когда она притащила его из леса, но теперь порозовели, значит, её кровь успешно справлялась с ядом. Пульс тоже выровнялся, так что А-Цинь с уверенностью могла сказать, что он больше не умирает.
Следующие четыре дня – до того, как раненый впервые открыл глаза, – она сидела подле него, кормила его пилюлями и размышляла, что будет делать, когда он очнётся и впоследствии.
Нужно вернуть ему демоническую душу, чтобы он стал прежним – стал Вороном. Он вернёт себе сердце, а она – крылья, и они оба станут такими, как прежде. Да, так и нужно поступить. Она никогда не бывала в тайнике певчих птиц, но она разыщет его, чего бы это ей ни стоило…
А-Цинь с нетерпением ждала, когда он откроет глаза.
Но открыл глаза не У Минчжу, а тот, кем он был теперь, – Чэнь Ло.
73. «Не золото и яшма, а жалкая подделка»
Этот Чэнь Ло ничего общего не имел с тем У Минчжу, которого помнила А-Цинь, несмотря на схожесть во внешности и характере.
«Этот молодой господин», как он себя то и дело называл, чтобы добавить себе важности, был избалован, прихотлив и совершенно никчёмен в бытовых вопросах.
Лишённый демонической души, он ничего не помнил ни о прежней жизни, ни об А-Цинь. И красную нить, туго окольцовывающую его палец, он тоже не видел.
У него были странные привычки, взращенные его новой личностью. Первые дни после пробуждения он то и дело хватался за лицо, панически пытаясь его чем-то прикрыть – ладонью, краем покрывала, – суеверия воспитания в нём глубоко укоренились. А-Цинь невольно усмехнулась: они будто местами поменялись. Прежний У Минчжу все силы приложил, чтобы заставить А-Цинь снять мяньшу, которой она закрывала лицо, а теперь сама А-Цинь убеждала его позабыть о маске, которую он, как и все жители Мяньчжао, носил не снимая с самого детства.
Этот Чэнь Ло был остёр на язык, даже ехиден временами, но А-Цинь ему не спускала ни полсловечка. Это походило немного на их прежние пикировки. Но У Минчжу всегда старался сделать так, чтобы последнее слово оставалось за ним, а этот Чэнь Ло со снисходительностью, какую проявляют взрослые к детям, позволял А-Цинь одержать верх в споре, даже если при этом ему приходилось так закатывать глаза, что он становился похожим на белоглазого волка.
Этот Чэнь Ло и был белоглазым волком! Все его мысли занимали женщины. Это А-Цинь страшно злило. Конечно, память у него этим перерождением отшибло, но можно же было вести себя сдержаннее? А у него явно вызывало недоумение, отчего она сердилась, когда он упоминал цинлоу и «мёртвых пташек» – так в Мяньчжао называли продажных женщин, какая ирония.
Иногда всё же в нём проскальзывала ненадолго бледная тень прежнего У Минчжу. Этот Чэнь Ло говорил то, что прежде говорил У Минчжу, или делал какой-то жест, характерный для У Минчжу, а не для Чэнь Ло, и А-Цинь вздрагивала и застывала в напряжённом ожидании. Но искра быстро гасла, он так ничего и не вспоминал, даже несмотря на наводящие вопросы.