Ладно ещё сестры-сороки, дурёхи, вечно у них какие-то странные фантазии в голове на его счёт, но матушке-сороке-то, солидной женщине – замужней женщине! – не пристало подглядывать – заглядываться на пасынка. Они же родственники, как-никак.
И куда смотрит отец? Неужели не видит, как они обхаживают его сына? Не видит или намеренно закрывает глаза на эти маленькие – ничего себе, «маленькие»! – вольности?
У Минчжу плеснул водой на лицо, поглядел на мокрые ладони, взгляд его стал пустым на долю секунды.
Если подумать, отец его тоже хорош…
У Минчжу раннее детство помнил плохо. Рос он, должно быть, счастливым ребёнком, раз у него не сохранилось о том воспоминаний. Помнятся ведь ясно лишь какие-то переломные моменты в жизни, не всегда приятные.
Память его сохранила лишь один фрагмент детских воспоминаний, но У Минчжу до сих пор не знал, как к нему относиться.
Ему тогда было четыре года, едва оперившийся воронёнок. Матери он своей не помнил, она умерла вскоре после его рождения, воспитывали его мамки-няньки, он рос не то чтобы избалованным ребёнком, но балованным уж точно. Баобей – таково было его детское прозвище.
Отец нёс его куда-то за шиворот, У Минчжу висел неподвижно, как кукла. Рядом бежали няньки и причитали:
– Но ему же всего четыре года! Он даже не слёток! Он мал ещё!
– Я, У Дунань, это в шесть лет сделал, – возразил отец с ноткой то ли гордости, то ли бахвальства в голосе, – а он мой сын, значит, он должен быть лучше меня.
Он отнёс его на высокий, в три чжана высотой, помост, встал на краю, по-прежнему держа сына за шиворот. Внизу толпились хищные птицы, видно, заранее созванные. У Минчжу слегка покачивался в руке, пока отец что-то говорил птицам. Он плохо помнил, о чём шла речь – что-то о его крыльях.
А потом он просто взял и швырнул его с помоста – не с размаху, но весьма решительно. У Минчжу, кувыркаясь, полетел вниз. Перепугался он, должно быть, знатно, но не помнил, чтобы плакал. Он тогда выпустил крылья – впервые в жизни, до земли оставалось немного, подлететь не смог, потому шлёпнулся кувырком оземь и разбил себе нос. Но встать он не успел – отец слетел с помоста, поднял его под мышки и высоко поднял сына над головой. Что он теперь, об землю его швырнуть собирался?
– Я так и знал! – воскликнул отец, тряся сыном, как куклой. – В нём пробудилась древняя кровь!
Крылья у ребёнка были ещё коротенькие, цыплячий пух ещё не весь сошёл, но те перья, что уже выросли, были не иссиня-чёрными, как у всех воронов, а с золотым отливом по внутренней стороне. Считалось, что такие бывают лишь у прямых потомков Цзинь-У – Золотого Ворона, от которого, по легендам, происходили не только вороны, но и вообще все хищные птицы.
Весьма сомнительное утверждение, если мыслить здраво, но когда птицы были здравомыслящими?
Что это было? Слепая уверенность или попытка убийства? У Минчжу до сих пор не знал, как относиться к этому поступку отца. Нет, отец его любил, в этом У Минчжу не сомневался. Он его единственный сын и наследник клана воронов…
А если бы крылья не раскрылись, что тогда?
Нет, лучше об этом не думать.
У Минчжу провёл мокрыми ладонями по волосам, собрал их в хвост – обычная его причёска – и стал неспешно одеваться. Как и все вороны, он любил носить чёрное, но, согласно его статусу на горе Хищных Птиц, одежда его – он предпочитал удобное цзяньсю мешковатому ханьфу – была расшита золотыми и серебряными нитями.
Оружия он не носил. Ему ничто не угрожало здесь. Не считая чрезмерного любвеобилия мачехи и сводных сестёр.
У Минчжу вздохнул. А ведь день ещё только начался…
Он вышел и, конечно же, увидел поджидавших его невдалеке женщин. У Сицюэ, его мачеха, и две его сестры – Си-гунян и Цюэ-гунян – так и лучились доброжелательством, и в их искренности он нисколько не сомневался. Они его любили. Но он предпочёл бы, чтобы его любили вдвое меньше.
– Матушка-сорока, – вежливо, но с укором в голосе сказал У Минчжу, – я же просил сестриц вести себя прилично. Негоже незамужним девушкам прокрадываться в спальню к мужчине, пусть он и их брат.
Обвинить в том же мачеху он не посмел – из сыновней почтительности, но понадеялся – и совершенно зря, – что намёк она поймёт.
– Не уследила, – виновато улыбнулась У Сицюэ.
У Минчжу нисколько тому не удивился. Каждое утро повторялось одно и то же!