Другой отряд местных численностью около десяти человек контролировал тоннели и обеспечивал охрану небольших групп гражданских специалистов, которые в основном копались где-то в тоннелях. Только последние пару дней несколько гражданских работали снаружи: делали замеры на уцелевшей железной дороге и на берегу озера; рядом с этими постоянно были минимум двое боевиков. Командовал этим вторым отрядом здоровенный рыжий амбал, энергично перемещавшийся по всей контролируемой местными территории, от цемзавода до южных порталов тоннелей, где был устроен блокпост. Но эти работе разведки Рейха не мешали, в отличие от подчинённых шустрого деда.
Одновременно с Доброгневом и Любомилом сейчас за Верхнебаканским наблюдали ещё две пары: с юго-запада — Хотомир и Остромысл, и с северо-запада — Здеслав с Путиславом. Пятеро разведчиков — сам майор Родомир, с ним Лютень, Рус, Путята и Есислав — отправились сегодня в Жемчужный, куда вчера в течение дня собралось около двух сотен человек местных «колхозников», большей частью вооружённых мужчин. До вчерашнего дня там стояли лагерем пятнадцать человек из боевиков, которые занимались тем, что зачищали близлежащие хуторá и дачные посёлки от обитавших в них нелюдей и проводили по дороге на Екатеринодар немногочисленные обозы из Верхнебаканского с имуществом. Имущество это местные брали, по-видимому, со складов под горой, захватить которые должна была группа Яросвета. В лагере разведгруппы во Владимировке — пригороде Новороссийска — сегодня оставались двое: Ведамир и Любород.
У Доброгнева с утра было плохое предчувствие. Ночью его мучили кошмары.
Доброгневу снилось, будто он снова стал мальчишкой, и они с отцом, матерью и младшей сестрёнкой живут в доме из красного кирпича в заброшенном хуторе близ мёртвого города со странным названием Шахты. Маленького Тёму (так звали тогда Доброгнева) это название пугало; ему казалось будто город Шахты — это что-то вроде большой ямы, дно и стены которой испещрены тёмными норами, в которых живут те, кого отец называл «не́людями». Дом был крепким, с железной крышей, которая в дождь совсем не протекала. Снилось, как однажды нелюди пришли в его дом, который Тёме до того казался неприступной крепостью; как забили кусками арматуры отца; как изнасиловали мать и сестрёнку, которая умерла во время этого насилия; как разрубили на части ещё живую мать и как она умирала от потери крови и боли, растерзанная, голая, без рук и без ног, с отрезанными грудями; как нелюди развели во дворе костёр и жарили на огне разрубленные и разрезанные тела… Снилось, как он, Тёма, сидевший в печи, смотрел на происходившее в зале (так в семье называли самую большую комнату). Было лето, и печь не топили; мать сразу, как только во двор ворвались нелюди и отец схватился с ними, велела ему залезть в печь. Сестрёнка была во дворе, и её схватили сразу… Доброгневу-Тёме снились звуки и запахи. Проснувшись, он ещё некоторое время ощущал эти запахи.
До лёжки они с Любомилом дошли беспрепятственно. Обошли с востока перевал Волчьи ворота с громадиной телебашни и спустились через сосняк к дороге. Когда рассвело, они уже лежали с биноклями под масксетью на расстоянии трёх метров друг от друга. Каждый наблюдал за своим сектором, храня молчание.
Доброгнев был раздражён. Ему хотелось забыть сон, но чем больше он этого желал, тем ярче картины возникали в памяти. Воспоминания отвлекали его. И это сказалось на внимании: он услышал звук отодвигаемой в сторону ветки слишком поздно, за секунду до выстрела. Местный шёл бесшумно. Ни Доброгнев, ни Любомил не заметили, как боевик подошёл к ним сзади. Если бы не присыпанная сосновыми иголками сухая веточка, которая слабо хрустнула, когда кравшийся нащупывающим движением носка ботинка сдвинул её в сторону, боевик наверно подошёл бы ещё ближе и, может быть, даже пнул Доброгнева берцем по заднице.