Женщина вышла. Скоро дверь распахнулась. Тамаз узнал широкие спокойные шаги. Отар придвинул к кровати стоявший у стены стул и сел. Он ждал, когда Тамаз откроет глаза. Тамаз сгорал со стыда. Он уже раскаивался, что разрешил впустить друга, и старался оттянуть время. Не знал, с чего начать разговор. Боялся, а вдруг Отар станет читать ему нотации. Сердце сжималось в ожидании неприятных слов. Наконец он пересилил себя и открыл глаза. Отар смотрел на него с улыбкой.
У Тамаза перехватило дыхание, по щеке скатилась слеза.
— Что говорят, долго еще собираешься торчать здесь? — спросил Отар и как бы между прочим вытер платком слезу со щеки Тамаза.
— Если бы от меня зависело, сейчас бы ушел, — улыбнулся Тамаз. У него отлегло от сердца.
— Врагу не пожелаю попасть в руки врачей. Если даже ты совершенно здоров, все равно что-нибудь найдут. Будь другом, надень очки, а то мне кажется, что я разговариваю с посторонним человеком. — Отар протянул другу очки, лежавшие на тумбочке.
Тамаз осторожно повернулся на бок.
— Можно подумать, что ты после операции! Смелее двигайся. Ты же не болен. — Отар сильными руками встряхнул друга. — Поднимайся быстрее, пока на тебя общественную нагрузку не взвалили.
— Какую еще общественную нагрузку?
— Такую. Вот назначат редактором стенной газеты. А уж членом редколлегии наверняка станешь.
Тамаз засмеялся.
— Напрасно смеешься. Однажды, когда я лежал в больнице со сломанной ногой, меня заставили писать статью о передовых больных. Тебе известно, кто из больных считается передовым?
— Наверное, тот, кто слушается врачей, не нарушает режим, исправно пьет лекарство и не отказывается от еды.
— Нет, дорогой мой. Это лишь некоторые качества передового больного. Передовой больной тот, кого мучают сразу несколько болезней. Например, язва желудка, цирроз печени, расширение вен. Если к этому добавляется еще и стенокардия, то перед нами типичный образец передового больного.
Тамаз закрылся одеялом, чтобы Отар не видел, как он смеется.
— Да, знаешь, что я решил? Как только ты выйдешь отсюда, отправимся в горы, в деревню к моим родственникам. Полетим на самолете. Я все равно не работаю, да и ты нуждаешься в отдыхе. Сегодня же напишу дяде. В субботу и полетим. Полетим, а?
— Полетим! — кивнул Тамаз. Ему очень понравилось предложение друга. Сейчас он не мог оставаться в Тбилиси. Он должен уехать на некоторое время, пока не утихнут сплетни и пересуды.
— Я беру билеты на субботу, сегодня — среда, до тех пор тебя, наверное, выпишут?
— Сегодня бы ушел отсюда!
Неожиданная мысль осенила Отара, глаза его заблестели.
— В конце концов, ты же не настоящий больной, что тебе тут надо?
— Я и говорю, как отпустят, сразу уйду.
— Знаешь, что я скажу? — прищурился Отар. — Хочешь улизнуть?
— Как?
— Очень просто. Часов в десять — одиннадцать я подгоню машину. Ты спустишься вниз. В это время врачей не будет. Садимся в машину и едем ко мне. Ты думаешь, я хуже их буду ухаживать за тобой?
Тамаз засмеялся.
— Чего ты смеешься?
— А если врачи перепугаются?
— Конечно, дорогой, от разрыва сердца умрут. Вот ручка, кажется, и бумага есть.
Отар достал из кармана ручку и клочок, бумаги.
— Пиши записку, чтобы не волновать врачей. Итак, приступим, что ли, разработаем точный план?
Тамаз снова радостно засмеялся.
— Чего ты все смеешься, согласен или нет?
— Согласен.
— Тогда будь готов к одиннадцати. Мы трижды посигналим снизу. Ты идешь к туалету справа по коридору. Оттуда спускаешься по лестнице на первый этаж. Привратника я беру на себя. Одежда будет в машине. Усыпи бдительность дежурного врача и добейся полного доверия. В твоем распоряжении целый день. Ты же знаешь, за тобой особый надзор.
— Об этом не беспокойся!
— Я доволен тобой, мой мальчик! — Отар запустил пятерню в волосы друга, взъерошил их, подмигнул и встал.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Отар проснулся на рассвете, взглянул на кровать, где спал Тамаз. Уже третий день Тамаз живет у него. Отар осторожно встал, нашел кеды и на цыпочках прокрался в ванную. Еле слышно, чтобы не разбудить друга, пустил воду, умылся, оделся, бесшумно отпер дверь и вышел на улицу.
Тбилиси еще спал. Прохожие были редки. Перед гастрономом стояло несколько женщин с молочными бутылками в руках и как будто дремали стоя.
Настроение у Отара было прекрасное. Он с какой-то любовью смотрел на женщин, ожидавших открытия магазина, на дворников, на изнуренных бессонной ночью сторожей, на нескольких пассажиров, сидящих в пустом троллейбусе. Фонари еще не потушили, хотя свет их уже растворялся в утреннем, и они едва мерцали. Отар наблюдал, как рождается тбилисское утро.