Кто знает, какие поразительные, невероятные и непредставимые свойства дремлют в человеке. Мы даже не ощущаем собственных возможностей. А об овладении и управлении ими и говорить не приходится. Все эти огромные силы, таящиеся в человеческом организме, используются пока что так же, как самолет при первобытном строе.
Но настанет время, и человек заглянет в самые сокровенные тайники своей души. Настанет время, и человек научится управлять механизмом, именуемым его организмом…
— Может, дать тебе воды? Ответь мне, пожалуйста. Я ведь знаю, что ты не спишь.
Я не откликаюсь.
Я подвез Эку к ее дому и остановил машину, ожидая, что она выйдет.
Пауза.
Облокотившись на баранку, я смотрю в ветровое стекло. Эка не сводит с меня глаз.
— Тебя нельзя оставлять одного.
Я закуриваю.
— Ты много куришь, Нодар. Тебе плохо. Ты даже сам не понимаешь, насколько тебе плохо. Тебя ни в коем случае нельзя оставлять одного. Я еду к тебе.
— Не надо. Иди поспи, успокойся. Я напрасно впутал тебя в это дело. Ну и натерпелась же ты! Со мной ничего не станется. Пойду и засну.
— Нет, ты не сможешь заснуть. Тебе только кажется, что ты спокоен. Дома, оставшись в одиночестве, ты не сможешь найти себе места. Только потом ты осознаешь, что произошло. — Пауза. — Неужели ты был бессилен что-нибудь сделать? Неужели ты не мог успокоить, обласкать…
— Я уже сказал тебе, не нам судить его. Уходи.
— Я не уйду, Нодар. Тебе нельзя быть одному. Я пойду к тебе. Все равно мне не удастся ни заснуть, ни успокоиться. Я боюсь, Нодар, и хочу быть рядом с тобой.
— Ну, а что на это скажут твои?
— Мои? — горько усмехнулась Эка. — Я для них давно…
Я резко рванул машину с места, не желая услышать конец фразы. Впрочем, Эка и не собиралась ее договаривать.
«Интересно, узнала ли милиция?» — думаю я, шаря рукой в коробке с сигаретами. Но она пуста.
— Эка, сигареты должны быть в ящике письменного стола.
— Сейчас.
Эка направляется к письменному столу и достает из ящика сигареты.
Я закурил и зашелся в кашле. Я чувствую, как желтый яд проникает в мои легкие.
«Если хоть кто-нибудь слышал выстрел, то непременно сообщил в милицию. А вдруг никто не слышал? Тогда о самоубийстве Левана Гзиришвили целых два дня никому не будет известно. Лишь послезавтра, когда домработница откроет дверь… Нет, нет… Академик наверняка предусмотрел это и не стал доводить женщину до обморока…»
— Эка!
— Что? Чего тебе, Нодар? — в испуге выскочила из кухни Эка.
Я понял, что позвал слишком громко.
— Как ты думаешь… — я говорю уже потише, но кашель не отпускает меня… — не сообщил ли академик в милицию?
— В милицию? Ты с ума сошел! Как бы он сказал об этом?!
Я надрываюсь от кашля.
— Я принесу тебе лекарство.
— Прихвати таблетку от головной боли.
Эка принесла лекарство.
— Ну, допустим, он все-таки позвонил в милицию. И что же он, по-твоему, сказал? Кончаю, мол, жизнь самоубийством, приезжайте. Так, что ли?
— Ну хорошо, хорошо, извини, сморозил глупость. — Пауза, и снова кашель. — Но почему-то мне кажется, что он все-таки позвонил.
У Эки были мокрые волосы. Она поднялась ни свет ни заря и приняла душ, а теперь, видно, сушила волосы на кухне. И вообще она может купаться бесконечно, лишь бы была ванная.
— Сварить тебе кофе?
— А другого у меня ничего и нет.
— Магазины пока закрыты, еще нет восьми. Минут через двадцать я спущусь и куплю чего-нибудь.
— Мне ничего не хочется. Что-то сердце болит.
— Хочешь валидолу?
— Не хочу. Свари-ка лучше кофе.
— От него тебе станет только хуже. Может, чаю заварить?
— Нет, нет, лучше кофе.
Эка выходит на кухню. Я швыряю сигарету в пепельницу и зарываюсь лицом в подушку, стараясь не слышать назойливого жужжания кофемолки.
Рев реактивного двигателя оглушает меня.
Нервы на пределе — вылет отложен на час. Я вышагиваю по пышущему жаром залу тбилисского аэропорта и чувствую, как тяжелеет голова.
В поисках аптеки спускаюсь на первый этаж.
— Анальгин у вас есть?
Но лекарство не действует, а голова раскалывается от боли. Я переутомлен и взвинчен.
Я нетерпеливо смотрю на часы. Сейчас я уже должен быть в воздухе. Погода отличная, и самолеты беспрепятственно взлетают и садятся. Что же сталось с моим рейсом? Чертовски не везет, видно, кто-то сглазил. И вполне серьезно я пытаюсь вспомнить, кого повстречал первым, выйдя из дому.