Лицо следователя побагровело от волнения. Одно время он пристально смотрел на меня, словно стараясь вычитать в моих глазах, шучу я или говорю правду. Потом внезапно схватил бокал и жадно осушил его.
Печаль, словно камень, легла мне на сердце. Мои сосуды резко сузились, не давая ходу крови, дыхание сбилось. Я, понуря голову, уставился в пол.
Если бы следователь умел читать по лицам, он бы без особого труда разглядел в моей душе глубокую печаль, отчаяние, борьбу с собой и кто знает, что еще…
Молчание затянулось. Может быть, следователь догадался или интуитивно почувствовал, что невзначай коснулся незримых нитей моей души, и понял, как потрясло, как пронзило меня это прикосновение. Об этом я думал потом, когда следователь уже ушел. Но что тревожило меня? Что мучило? Может, угрызения совести, ведь я и пальцем не пошевелил для спасения самого близкого мне человека? А может, сердце мое терзала еще более глубокая боль?
Молчание. А потом, как всегда, сигарета.
Внезапно следователь насторожился. Он, видно, уловил, что в моей однокомнатной квартире есть еще кто-то. Из ванной лишь на мгновение донесся шум льющейся воды. Наверное, Эка открыла дверь ванной, а потом снова закрыла ее. Вскоре раздались крадущиеся шаги. У следователя расширились зрачки. Я не оглядываюсь, но чувствую спиной, что следователь увидел Эку. Я знаю, какое впечатление произведут на него ладная фигура в джинсах, распущенные каштановые волосы, ниспадающие на красную рубашку (наверное, Эка держит в руках полотенце и сушит волосы), длинные изящные руки и слегка непропорциональное, но нежное лицо, полное энергии и страсти.
Следователь увидел Эку лишь мельком, но даже того мимолетного взгляда вполне достаточно, чтобы оценить ее красоту. Теперь-то ему должно быть ясно, кто сидел в моей машине той ночью. Красота Эки еще больше возвысила мою персону в глазах следователя. Уважительность сквозила в его взоре, устремленном на меня. Что ж, благодарю, Эка.
— Я по двум причинам не помешал академику Левану Гзиришвили осуществить свое намерение. Но давайте не будем торопиться называть его шаг безрассудным.
Я глубоко затягиваюсь и чувствую, как желтый яд медленно вползает в мои легкие. Дым попал мне в левый глаз. Я потер его кулаком и искоса взглянул на следователя. Он сидел в напряженной позе. Я с отвращением раздавил сигарету в пепельнице.
— Итак?! — нетерпеливо переспросил меня следователь.
— Да, да, я не помешал ему по двум причинам. Во-первых, я не выношу, когда вмешиваются в мои дела, и соответственно — не сую носа в чужие…
Молчание.
— А во-вторых? Вы не назвали второй причины!
— Второй?
Я оглядел бокал. Он был пуст. Следователь суетливо схватил бутылку и налил мне шампанского, видимо боясь, как бы я ненароком не отвлекся и не забыл закончить начатую мысль.
— Вторая причина гораздо серьезней. Даже попытайся я вмешаться в личные дела академика, все равно ничего бы не вышло. Да он просто не позволил бы мне соваться куда не следует. Леван Гзиришвили был не из тех, кто мог легко решиться на такой шаг. Не принадлежал он и к числу тех, кто кончает самоубийством в состоянии аффекта. Он никогда не ставил свои решения в зависимость от эмоциональных перепадов. Леван Гзиришвили был крупным ученым и крупной личностью. Нам даже не могли прийти те мысли которые рождались и зрели в его мозгу. Наши сердца никогда не испытывали таких перегрузок, которые для него были обычными и повседневными. Мы никогда не оставались с глазу на глаз с теми огромными проблемами, с которыми ему постоянно приходилось сталкиваться. Мы никогда не стояли у Рубикона, — вспомнил я слова своего учителя. — Мы ни разу не ощутили ни радости большой победы, ни горечи жестокого поражения. Наши эмоциональные импульсы были слабы и незначительны в сравнении с могучими эмоциональными нагрузками покойного академика. И разве под силу нам взвесить и оценить его решение? Или помешать в его осуществлении? Это смешно, уважаемый товарищ следователь! Мы с вами никогда не сможем взять на себя роль арбитров в судьбе таких людей, каким был покойный Леван Гзиришвили, по очень простой и понятной причине: нам не дано заглянуть в глубины их душ. Леван Гзиришвили решил покончить с собой! Кто дал мне, Нодару Геловани, право помешать ему в этом, ибо я не способен оценить истинности его решения.