Я почувствовал, как загорелись у меня глаза, и, вскочив на ноги, стал ходить взад-вперед по комнате.
— Как вы думаете, что подтолкнуло его к этому крайнему средству? Какие у него могли быть причины?
Мне многое ясно, но стоит ли об этом говорить? Будь у него желание раскрыть причины своего несчастья, он не преминул бы изложить их на бумаге.
— Поймите, мною движет вовсе не любопытство. Министерство официально поручило мне всесторонне изучить это дело. Леван Гзиришвили был большим ученым, большим физиком, во всяком случае одной из самых заметных фигур в советской науке. Насколько я знаю, он работал в сфере микромира. Не могу похвастать, что я достаточно разбираюсь в проблемах микромира или элементарных частиц, но в общих чертах знаю, что это завтрашний день физики. И вот один из пионеров этого дела в нашей стране, пользующийся почетом, признанием и славой, внезапно кончает жизнь самоубийством. Это странное самоубийство породило тысячи вопросов, на которые можно дать столько же ответов. Я знаю, что вы больше других сможете помочь мне разобраться в этом таинственном происшествии.
— На первый взгляд это достаточно просто, а на деле невероятно трудно. — Я тяжело опускаюсь в кресло. — Но я все же постараюсь рассказать вам кое-что и попутно высказать свои соображения по этому поводу. Догадываюсь, что самоубийство академика интересует вас по многим причинам. Ну, например, не шантажировал ли его кто-нибудь? Или более смелое предположение — не похищено ли у старого ученого какое-нибудь великое открытие? Я, само собой разумеется, имею в виду не элементарный плагиат, а нечто более серьезное, ну, вроде происков иностранной разведки.
— Мои интересы не столь примитивны. Мне важно знать и внутренний механизм поступков ученого.
— Но это скорее вам — человеку, а не государственному следователю. Давайте не будем об этом спорить. Выпейте шампанского. У меня найдется еще несколько бутылок. Да и льда я вам принесу.
Пустую бутылку и миску для льда я отнес на кухню. Эка гладила мои рубашки.
— Ты не устала? — Я поцеловал Эку в шею, предварительно отведя в сторону ее волосы.
— Напротив, я с огромным интересом слушаю тебя. Мне жаль, что я многое пропустила, пока была в ванной.
— Ты ничего не потеряла. Главное еще впереди!
Я возвращаюсь в комнату. В руках у меня шампанское и лед.
— Не стоит открывать. Я больше пить не буду.
— Пусть постоит открытой.
— Будьте добры, продолжайте.
— Начну издалека. — Я медленно откупорил бутылку. — Ну, например, с того самого момента, когда греческие материалисты ввели в научный обиход слово «атом». Стоит ли объяснять вам, что слово «атом» значит неделимый. Это было величайшее открытие. Оно продержалось двадцать столетий. В то же время это величайшее открытие было ошибочным. Понятие «неделимость», или атом, — согласитесь, слово «атом» звучит более научно — включало в себя две идеи. Первая — о сложнейшем строении материи, а вторая — о неделимости первоосновы.
Двадцать столетий потребовалось на то, чтобы развеять миф о неделимости атома. Ученые установили природу атома. И что же? Сам атом казался целой вселенной. Сначала обнаружили его составные части — электроны, протоны и нейтроны, а потом установили, что они и есть первооснова материи, и назвали их элементарными частицами. Вы здесь упоминали элементарные частицы, но тут же оговорились, что не знаете, каковы их свойства. В наше время их количество далеко перешагнуло за двести, и никто из смертных не знает, есть ли им конец.