Девушка встала и налила мне коньяк. Потом опять уселась в кресло.
— Спасибо! — говорю я, пытаясь отвести взгляд от ее голой груди.
Интересно, какая играет группа? Роллингстоны? Чикаго? Зеппелины?
Музыка вроде бы знакома, но никак не могу вспомнить, кто играет. Одно ясно, это наверняка не Роллинги.
Теперь звук динамиков не кажется мне таким уж громким. Видно, радиотехника — Гогино хобби. Впрочем, не хобби, а профессия. Комната полна транзисторов, магнитофонов и телевизоров всех типов и марок. С непривычки может показаться, что ты очутился на выставке радиотоваров иностранных фирм.
Неожиданно музыка замолкла. Но Гоги лежит, не меняя позы. Потом его правая рука осторожно поползла назад, нажала какую-то клавишу, и пластинка автоматически перевернулась.
Пауза.
Я достаю из кармана свои сигареты и ищу глазами спички.
— Чему приписать ваш визит? — присел Гоги. Догадавшись, что́ я ищу, он лениво протянул мне зажигалку.
«Наверняка Чикаго!» — наконец осенило меня.
— Ах, да, я вас не представил друг другу. Эту девушку зовут… э-э-э…
Гоги помахал рукой в воздухе, словно просил напомнить имя.
— Марина! — с отвращением вымолвила девушка.
— Да, да, Марина Долаберидзе. — Видно, фамилия девушки пришла ему на ум вот в эту секунду.
Меня он не назвал — наверное, просто не счел нужным.
Я с улыбкой киваю девушке. Она сидит в кресле, закинув ногу на ногу. В разрезе платья почти целиком видно ее бедро, красиво сужающееся у колена.
Я не хочу, чтобы она заметила, как я рассматриваю ее голое загорелое бедро, и быстро перевожу взгляд на Гоги.
Гоги прищелкнул пальцами, давая Марине знак, чтобы она налила коньяк.
Гоги тоже показался мне возбужденным. Глаза его непривычно блестели. Я сразу вспомнил раскрасневшееся лицо девушки и неестественный блеск глаз, когда она открыла мне дверь.
Марина подала коньяк Гоги.
Я опять невольно загляделся на девушку.
— Что, нравится?
Гоги, видно, перехватил мой взгляд.
— А почему ты спрашиваешь? — обиделся я.
— В моем вопросе нет ни подтекста, ни задней мысли. Я просто спросил у тебя: нравится ли она тебе? Если она тебе нравится, можешь назначить ей свидание. Гарантирую, что она не заставит тебя ждать понапрасну, обязательно придет.
— Гоги!
— Не волнуйся. С этими девицами у меня чисто деловые отношения. Я, как правило, без проволочек оплачиваю стоимость страсти и, представь, не остаюсь в долгу. Я не растрачиваю своих чувств и любви. И не растрачиваю по весьма простой причине: видно, господь не наделил меня способностью любить.
И вновь заработал в сознании железнодорожный справочный автомат. Я невольно нажал пальцем кнопку. Воспоминания с быстротой молнии проскакивают в мозгу, как пластинки со справками, набегая друг на друга и исчезая вновь. В конце концов из мрака вынырнула требуемая пластинка.
— В Коджори не подбросишь? — слышу я грубый голос. И вновь блеснули на меня два злых глаза с заднего сиденья.
Я отпускаю кнопку, останавливаю кадр и пристально рассматриваю его. Посередине сидит голубоглазый паренек. Даже теперь, спустя годы, я вижу страх, затаившийся в его глазах.
Вне всякого сомнения: из глубины кадра на меня глядит Гоги.
— Почему вы не пьете? — обращается ко мне Гоги на «вы», и это происходит не по инерции вежливости, а вполне сознательно. Этой подчеркнуто вежливой формой он еще раз напомнил мне, что мы друг другу чужие.
— Не хочу, я за рулем.
— Воля ваша, — поставил он на ковер пустой стакан.
Пауза.
Потом он опять растянулся на ковре, правда на этот раз не закрывая глаз.
— Интересно, что вас привело ко мне?
— Это произошло совершенно случайно. Захотелось вдруг, вот я и заехал! — спокойно ответил я.
— Наши отношения не имеют никакого смысла.
— Я хотел воочию убедиться в этом.
— Ну и что же? Убедились?
Молчание.
— Вы и сами прекрасно видите, что из нашей игры в братство не выйдет ничего путного. Я надежно укрыт в своем микромире. — Гоги обвел рукой комнату, давая понять, что это и есть его микромир. — Я уже создал свой собственный микроклимат. Видите, как я ловко оперирую терминологией современной журналистики? Разве плохо звучит: «глобальная постановка вопроса», «мировая модель»?.. Так вот, я уже выработал свою духовную модель, и мне вовсе не до экспериментов…
Молчание.
Я чувствую, что момент для ухода еще не наступил. Ничего не было сказано такого, к чему можно привязать слова прощания.