— Ну, здравствуй.
— Здравствуй.
— Да ты весь в поту. Подойди ко мне.
Юноша, как зачарованный, шагнул к ней.
— Как бы ты не простыл! — Женщина нежно дотронулась пальцами до его вздымающейся груди, улыбаясь, медленно застегнула пуговицу на рубашке.
— Что с тобой, малыш, ты, случаем, не онемел? — вновь улыбнулась женщина и пригладила его растрепавшиеся вихры. Перед ней стоял мужчина, и прикосновение к нему было ей приятно.
— А у меня огурцы поспели. Приходи вечером к винограднику, они на заднем дворе посажены.
Женщина нагнулась и ухватилась за ручку кувшина. Белая грудь вновь сверкнула на солнце. И женщина ушла.
Юноша не помнил, сколько еще времени он простоял так в полном оцепенении. Не слышал он и того, как подъехал к роднику незнакомый старик.
— Будь добр, подай мне воды! — услышал он глухой старческий голос.
Юноша опомнился. Он молча подошел к старику, сидящему на арбе, взял у него армейскую флягу и наполнил ее водой.
Старик выпил воду мелкими глотками, вылил остаток на землю и вновь протянул флягу юноше.
— Не поленись, будь другом, подай еще одну!
Юноша прибежал домой, без сил рухнул на тахту и закрыл глаза.
Тело его била мелкая дрожь. Оно все еще было во власти буйного влечения и страсти. Он чувствовал, что и вдова потянулась к нему. Странное нетерпение овладело им. Он страшился встретиться с глазами близких, не желал никого видеть. Единственно, о чем он мечтал, чтобы солнце побыстрее зашло.
Подойдя к винограднику, он едва не лишился чувств. Усилием воли он заставил себя успокоиться и огляделся по сторонам. Женщины нигде не было видно.
Внезапно до слуха его донесся шелест листьев, и тут же он увидел горящие глаза вдовы. Все сомнения неопытности мгновенно исчезли. Он не помнил, как подошел к женщине. Только ощутил, как зашумела в ушах кровь. Тело его затрепетало, объятое сильной и доселе незнакомой радостью. А губы женщины, побелевшие от страсти, счастья и наслаждения, шептали, стонали, подстегивали: «О мой родной», «Мальчик ты мой!»
А потом они, обессилев, лежали на теплой, парной земле между лозами и смотрели в небо. Грудь женщины ходила ходуном. Юноша все еще не пришел в себя. Он не может понять, во сне это произошло или наяву. Тело по-прежнему трепещет, и волны горячей крови, взрывая перепонки в ушах, захлестывают его.
— Нас никто не видел? — спрашивает женщина.
— Никто.
— А теперь уйди и навсегда забудь все, что здесь произошло.
Юноша приподнялся.
— Уйди, тебе говорят.
Юноша встал на колени. И женщина привстала, уперев руки в землю.
— Погоди. Сначала поклянись, что все забудешь!
— Не забуду.
— Тогда поклянись, что никому не скажешь ни слова!
— Клянусь матерью!
— Знай, если ты когда-нибудь нарушишь слово, я в тот же день брошусь в Ингури.
— Клянусь матерью!
Женщина тоже встала на колени, взяла в руки лицо юноши и с любовью заглянула ему в глаза. Сердце ее дрогнуло. Наивные, добрые, в счастливых слезах глаза шестнадцатилетнего мальчика, еще не осознавшего всего с ним происшедшего, жалобно смотрели на нее.
Она медленно нагнулась и поцеловала мальчика в глаза. И даже неопытный юнец понял, что это были не те поцелуи, которые еще мгновение назад жгли и будоражили его и без того кипевшую кровь.
Вдруг женщина заплакала, горько, навзрыд и ничком повалилась на землю.
Побледневший юноша, стоя на коленях, с отчаянием наблюдал, как трясутся ее плечи.
— Нино, рог, да побыстрей! — кричит Элгуджа.
— Еще чего придумал, рог ему подавай! Да ты вконец споишь ребенка! — сердится бабушка. — Он ведь такой долгий путь одолел, устал небось!
— Рог, тебе говорят! — картинно подбоченясь, рявкнул Элгуджа.
Нана хохочет. Ей явно нравится мой двоюродный брат. Что бы он ни сказал, она безудержно хохочет. Ее смешит все: его жесты, его интонации, громовой голос, широкие, как лопата, ладони.
Бабушка покорно несет рог, вмещающий в себя не меньше трех стаканов.
— Ты хоть залейся вином, а Нодара не трожь. — Бабушка коснулась моей щеки своей сморщенной рукой. — Не пей, сынок, не бери пример с этого ирода!
— Бабушка, хватит тебе хлопотать, сядь с нами.
— Вот только индюка принесу и сяду.
— Давайте выпьем за наш край, за наше село…
Я вполуха слушаю тамаду и, стараясь, чтобы не заметили соседи, смотрю на Нану.
Неужели она любит меня?
Я хочу вычитать ответ на мой вопрос в медвяных глазах девушки. Нана улыбается. Нежно, с любовью. Она счастлива и весела. Она знает, что все стараются доставить ей радость, из шкуры вон лезут, чтобы заслужить ее улыбку. А может, этот нежный взгляд всего лишь благодарность за незабываемый сегодняшний вечер?! Но почему она поехала со мной, едва знакомым человеком! В моих ушах вновь зазвучал голос Наны, отвечающей на мой вопрос: «Куда угодно»… «Куда угодно»… «Куда угодно». Что подумают ее родители? А может, она живет одна? И как она могла довериться мне, поехать со мной? Нет, так ставить вопрос неверно. Нана Джандиери не из тех, которые последуют за кем угодно. Нет, нет, она определенно любит меня. Любит — и все. Иначе все это совершенно непонятно. Да, да, она любит меня!