— Маринэ вышла замуж! — выпалила Миранда, решив, что Натия ничего не знает.
— Правда? За кого? — спросила, улыбаясь, Натия.
— За Левана Хидашели!
Натия так побледнела, что Миранда вскочила и хотела бежать за водой.
— Этого не может быть! — еле слышно прошептала Натия.
— Позавчера расписались.
Натия сидела неподвижно и не отрываясь смотрела на Миранду: «Какие у нее глаза — вытаращенные, водянистые… Она похожа на лягушку…»
Миранда не выдержала взгляда Натии и в смущении принялась крутить громадную перламутровую пуговицу на платье.
Натия встала. Подошла к окну. Во дворе кто-то развесил огромный ковер и палкой выбивал из него пыль. На балконе напротив висели атласные одеяла и сияли на солнце кроваво-красным цветом. Кричали дети, кто-то кого-то звал, дребезжали звонки велосипедов.
Натия ничего не слышала. До ее сознания доходили только резкие монотонные удары палки по ковру.
По тому, как вздрагивали плечи Натии, Миранда догадалась, что она плачет.
— Вы сюда затем и явились, чтобы сообщить мне эту новость? — вдруг холодно спросила Натия, не поворачиваясь и по-прежнему глядя в окно. — Благодарю.
Миранда поняла, что ей лучше уйти, и осторожно вышла.
Натия услышала стук захлопнувшейся двери. Медленно отошла от окна и без сил опустилась на диван. Закрыла глаза, и крики детей, трель велосипедных звонков, гудение машин — все это слилось, превратилось в единый гул, в котором отчетливо выделялись монотонные удары палки по ковру. Звуки постепенно все приближались и усиливались, и эти удары словно отдавались в ее голове.
Перед глазами все закружилось. Натия чувствовала, будто диван постепенно поднимается к потолку, а палка все бьет и бьет. Натию охватил страх, ей показалось, что она падает. Она инстинктивно ухватилась за спинку дивана и открыла глаза.
Безмятежно светилось чистое небо, ветерок листал ноты. Кто-то смеялся на балконе противоположного здания. Кто-то по-прежнему выбивал ковер.
Слезы неудержимо хлынули из глаз Натии.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Утром в управлении сотрудники встретили Платона Миндадзе веселыми улыбками.
— В чем дело, случилось что-нибудь?
— Как, разве вы ничего не знаете? — удивился один из сотрудников.
Платон отрицательно покачал головой.
— Ваш зять представлен к званию Героя Социалистического Труда.
Платон почувствовал в груди глухую боль.
— Платон Прокофьевич, поздравляем!
— А вы откуда узнали?
— Разве в Тбилиси скроешь что-нибудь?
— Не знаю, лично мне ничего не известно!
— Наверное, хотел вам сюрприз сделать…
— Да, весьма возможно.
Платон вошел в свой кабинет. Бросил на стол портфель. Сел в кресло и нажал кнопку. В дверях показалась секретарша. Она хотела что-то сказать, но увидела угрюмое лицо начальника, и улыбка застыла у нее на губах.
— Ко мне никого не пускать! — коротко распорядился Платон.
Теперь для него все прояснилось, он понял, почему так легко удалось уговорить Левана Хидашели, понял и то, что теперь сладить с зятем будет совершенно невозможно.
За несколько недель замужества дочери на лбу Платона появились новые морщины, он как будто сразу постарел. Тинатин тоже все время была в дурном настроении, хотя по привычке и прихорашивалась. Теперь она знала, что Леван ее не выносит, но ей ничего не оставалось, как терпеть все ради дочери. Иногда она ездила в Рустави, и там каждый раз Маринэ плакала и жаловалась матери, что Леван никакого внимания на нее не обращает. Он сутками пропадал на заводе, а придя домой, садился за письменный стол. За три месяца он и трех раз не вышел с Маринэ на улицу. А если и соизволит обратить на нее внимание, то только затем, чтобы сделать насмешливое замечание.
Зато за эти три месяца Леван сдал кандидатский минимум и представил диссертацию в институт, где сразу же заговорили о его исследованиях.
Но Маринэ ничто не радовало, успехи мужа только раздражали ее, их отношения портились с каждым днем.
Однажды при Леване Маринэ закурила. Он подошел к жене, вырвал у нее сигарету и, будто ничего не произошло, сел к столу за какие-то расчеты. Он молча, терпеливо ждал, когда жена перестанет плакать, потом спокойно сказал: