Много раз он порывался высказать отцу и чванливому братцу все, что он о них думал, но каждый раз сдерживался, понимая, что ничего, кроме скандала и неприятностей, не выйдет. Наконец он решился и ушел из дому. Тогда-то Григол купил ему этот старый дом со всей обстановкой, и Тамаз ощутил себя на вершине счастья. Он мог сутками напролет заниматься математикой и мечтать…
«Вот и вся моя биография. Неужели это все, что я пережил за двадцать восемь лет, все, что я сделал?» — думал Тамаз, не находя ответа на свой вопрос.
ГЛАВА ПЯТАЯ
За столом сидели десять мужчин. Среди них — Отар Нижарадзе и Тамаз Яшвили. Тамаз не знал ни одного из присутствующих, но не смог отказать Отару и согласился пойти в ресторан. Тамаз вообще не любил бывать в ресторане, тем более с незнакомыми людьми. Легко было заметить, что за столом собрались денежные тузы. Тамаз неприязненно посматривал на их лоснящиеся физиономии, жирные пальцы и огромные животы.
Удивительно преображались эти люди, едва усаживались за стол. Поначалу производили впечатление интеллигентов. Здороваясь, беседуя, пожимая руки, угощая соседа сигаретами, они держались безупречно. К этому обязывала обстановка, где, помимо денег, ценились культура поведения и умение поддержать беседу. Но стоило им усесться за стол, особенно в самом модном и дорогом ресторане, как они разительно менялись. Здесь главную роль играли деньги, а деньгам они не знали счета. Поэтому позволяли себе распоясаться, выставить напоказ свою суть, как в солнечный день выставляют проветриваться постели.
Стол возглавлял дюжий мужчина с маленькой головкой, директор галантерейной фабрики, как понял Тамаз. Провозгласив тост, он передал слово Отару Нижарадзе. Отар отвечал довольно плоскими здравицами, много шутил, все хлопали и, отдуваясь, пили вино.
Тамаз удивленно поглядывал на друга и сотрапезников, чувствуя, что Отар не был близко знаком ни с одним из них, даже не знал их имен. Удивительно, что привлекло его в эту компанию, почему он так щедро рассыпает комплименты, для чего нагромождает столько выспренней лжи?
Тамаза раздражало довольное, беспечное хихиканье этих людей. Им было наплевать на все. Они держались независимо, самоуверенно и весьма нагло. В их доскональном знании искусства застолья было что-то вызывающее. Они утеряли главное, чем отличались грузины за столом — степенность и сдержанность. Зато у них были деньги в карманах, уйма денег.
Было время, когда подпольные дельцы заискивали перед вами. Тамаз прекрасно помнил те годы. Они чувствовали себя осчастливленными, если им позволяли присоединиться к честной компании и потратить деньги. Много воды утекло с той поры. Ныне, если вы сидели с ними за одним столом, они выказывали вам унижающее покровительство. Не приведи бог вздумать вам расплатиться — с насмешливой заботой перехватят в кармане вашу руку: «Минуточку, уважаемый!», мигнут официанту, а тот уж тут как тут: «Со мной рассчитались». Вспыхнет галдеж — кто посмел? И только один будет сидеть молча и подчеркнуто скромно, давая тем самым понять, что именно он заплатил по счету.
Тамаз не любил ресторанов. Точнее, не любил, когда расплачивался кто-то чужой, потому что в поведении иного пригласившего, в его словах и заздравных тостах коробили излишняя развязность и покровительственный тон.
Тамаз старался и сам не приглашать никого в ресторан, так как у него никогда не водилось столько денег, чтобы не бояться появления за столом непредвиденного гостя. Тамаз считал, что в ресторан следует ходить с друзьями, а так как его единственным другом был Отар Нижарадзе, то чаще всего они посиживали вдвоем.
И вот он оказался в ресторане, в компании совершенно посторонних людей. Это еще полбеды. Беда в том, что ни в ком из присутствующих он не находил ничего достойного уважения — честности, таланта или благородства. Хотя некоторые сейчас считают благородством умение швыряться деньгами. Если придерживаться этого взгляда, здесь собрались истинные «мужи», они беспечно транжирили столь легко и бесчестно нажитые деньги.
Это был знаменитый «Белый духан». В небольшом зале, разделенном перегородкой пополам, кутили не менее пятидесяти мужчин. Мутно глядели пятьдесят пар налитых кровью глаз. Пятьдесят утроб были набиты мясом. Полсотни возбужденных вином мужчин галдели, орали песни, провозглашали банальнейшие тосты, исполненные лжепатриотизма и лжеблагородства.
Никто не мог поручиться, что тут не разобьют бутылку о вашу голову. За соседним столом шумела буйная компания. После возлияний кутилы бродили по двору ресторана, на ходу застегивая брюки.