На кафедре проводили совещание.
Порывисто распахнув дверь, Тамаз замер на пороге, не ожидая увидеть здесь столько народа. Все обернулись к нему.
— Пожалуйста! Пожалуйста! — пригласил Тамаза Нико Какабадзе и внимательно посмотрел на бледного ассистента. — Что там стряслось?
— Я пришел сказать, — Тамаз едва сдерживал дрожь, — что отказываюсь принимать экзамен. Поручите это дело кому угодно, и пусть он ставит, что пожелает, а меня увольте, я, слава богу, с завтрашнего дня уже не ваш сотрудник.
Он повернулся и захлопнул за собой дверь.
— С меня причитается, — рассмеялся не теряющий присутствия духа заведующий и сразу разрядил напряженную атмосферу, — избавились от этого сумасброда!
Все свободно вздохнули и заулыбались.
— Давид, сделай милость, сходи в аудиторию, прими экзамен, — обратился Какабадзе к краснощекому, упитанному преподавателю.
— С удовольствием, батоно Нико! — резво вскочил состарившийся в ассистентах математик и кашлянул от удовольствия.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Сценарий обсуждали в кабинете главного редактора. Перед тем как собраться сотрудникам, Мирон Алавидзе включил оба телевизора и, подперев голову руками, переводил внимательный взгляд с одного экрана на другой. Когда все заняли свои места, он выключил телевизоры, и обсуждение началось. В кабинете у каждого было свое место, старшие редакторы рассаживались за длинным столом, а просто редакторы — на стульях вдоль стены и на диване. Отар Нижарадзе всегда устраивался в углу между шкафом и телевизором. Поначалу Алавидзе много раз приглашал Отара занять место за столом, но тщетно, и в конце концов он смирился с упрямством старшего редактора. Главный редактор привык видеть каждого сотрудника на определенном месте и очень раздражался, когда нарушали установленный порядок.
И на сей раз он неожиданно обратился к Отару.
— Товарищ Нижарадзе, пожалуйте за стол!
— У меня имя есть, батоно Мирон! — спокойно отозвался Отар, кладя ногу на ногу.
Главный редактор смешался и побагровел от возмущения.
— Вот именно, попрошу вас к столу, товарищ…
— Отар! — подсказал кто-то.
— Именно, прошу вас, товарищ Отар!
— Не беспокойтесь, батоно Мирон, мне и здесь неплохо.
Алавидзе чуть не взорвался, но сдержал себя, надел очки, приготовил карандаш и посмотрел на сотрудников:
— Надеюсь, все прочли сценарий, подлежащий обсуждению…
— Прочли! — громко ответили одни, другие просто кивнули.
— Вам понравился, не правда ли?
— Давно у нас не было такого сценария! — сказала девушка с выщипанными бровями на загорелом до шоколадного цвета лице.
Вид этой девушки вызывал у Отара ироническую усмешку, хотя он совершенно спокойно относился к ее вздорным выступлениям. А эта девица, как признавался сам Отар, потешала его тремя «пунктиками» — ветреностью, бестолковостью и претенциозностью.
Отар Нижарадзе давно заметил, что во время обсуждения сценариев у главного редактора активней всех выступали бездари. Они говорили высокопарно, витиевато и пылко. Временами глаза их вспыхивали от искреннего восторга. Сравнительно умные люди редко ввязывались в спор, Отар же никогда не высказывал своего мнения, понимая всю бесполезность говорильни в кабинете Алавидзе. Толочь воду в ступе не было желания. Если главный редактор настаивал, чтобы он высказался, Отар говорил, что на ум придет. Его выступления были ироничны, содержали скрытый смысл. Все хорошо знали об этом и слушали его с особым вниманием. Зато главный редактор не выносил Отара Нижарадзе. Несколько раз он жаловался директору, прося избавить его от «нахала», но всякий раз в ответ слышал, что Нижарадзе самый талантливый в отделе и его необходимо использовать в полной мере.
Мирон Алавидзе знал, что Нижарадзе пишет рассказы, даже читал в журналах некоторые из них. Знал и то, что рассказы тепло встречены критикой. Ему же они не нравились, но об этом он никому не говорил и делал вид, будто только краем уха слышал о причастности Нижарадзе к литературе, словно хотел уязвить молодого сотрудника своим равнодушием. Однако Отара нисколько не интересовало и не беспокоило мнение главного редактора о его произведениях.
Инициативу, как обычно, захватила в свои руки загорелая девушка.
— Какие пассажи, какие символы! — тараторила она. — Особенно примечателен и многозначителен эпизод, когда дети ставят в жерло брошенной на берегу моря пушки букет полевых цветов, а сами бегут купаться…
Главный редактор был в восторге от сценария. Поэтому он с нескрываемым удовольствием слушал сотрудницу и удовлетворенно выводил на листе бумаги какие-то узоры.