«А здесь и правда хорошо,» — подумала Тамара, вспоминая прошлые рассказы Кирилова об этих местах. «Когда-то он меня звал сюда с собой в отпуск, а я не захотела… глупая… Может быть, тогда вся жизнь пошла бы иначе…»
Уходить с берега реки не хотелось, Тамара прислонилась к ветке ствола и долго сидела так, греясь нежаркими лучами осеннего солнца. Когда день стал клониться к закату, она быстро встала, взглянула на часы. «Уже можно идти,» — решила она и направилась туда, где жила Серафима.
Дом Серафимы Тамара нашла довольно быстро с помощью игравших на улице ребятишек. Она нерешительно подошла к калитке, несколько раз глубоко вздохнув, постучалась, но войти во двор не решилась: в будке недовольно зарычала собака. На стук вышла пожилая женщина. «Скорее всего мать Серафимы,» — решила Тамара.
— Вам кого, — негромко спросила женщина.
— Мне Серафиму… Серафиму Седогину. Она здесь живет?
— Здесь, здесь, це моя дочка… А вы, чи не со станции? Сейчас позову, она только что с работы.
Мать вошла в дом и громко позвала:
— Сима, это к тебе! Наверно, от Максима весточка!
Услышав знакомое имя, Тамара похолодела и почувствовала, как до боли сжалось сердце, кровь застучала в висках. На секунду ей показалось, что она вот-вот потеряет равновесие и упадет. «Значит все- правда», — подумала она.
В это время на крыльцо дома вышла молодая красивая женщина в клетчатой ковбойке и полинявших джинсах, загорелая, с доброй счастливой улыбкой на губах. Она увидела Тамару и, поздоровавшись, спросила:
— Вы ко мне? Проходите, пожалуйста!
Тамара, пристально посмотрев на Симу, вошла во двор.
— Я бывшая жена Кирилова, я должна с вами поговорить, — сказала она и решительно села на скамейку. Сима замерла от неожиданности и продолжала стоять на крыльце, не решаясь отойти от двери дома.
— Пожалуйста, сядьте, — попросила Тамара, — мне и так очень трудно говорить!
Сима, наконец, сошла во двор, опустилась на противоположный край скамейки.
— Я знаю, — продолжала Тамара, — Максим наверняка говорил вам, что был женат и это правда. Правда, но не вся. Все эти годы он не порывал со мной, мы часто встречались, и наши… близкие отношения не прерывались по-прежнему. Я надеюсь, вы меня понимаете. Мы оба давно знаем, что совершили большую ошибку, мы собирались ее исправить. И вот…вы. Зачем? Неужели вы не понимаете, что ваши жизни и судьбы несовместимы? Кирилов — блестящий ученый с большим будущим. Что он будет делать здесь, в этой глуши? Доить после наблюдений корову? Косить сено? Или для вас это просто шанс выбраться отсюда? Я понимаю, вы — красивая женщина и Максим, конечно, мог увлечься. Но, увы, он таков, как и все мужчины. Им всегда нужны развлечения! Вы ведь достаточно взрослый человек, чтобы это понимать! Я прошу вас, оставьте его в покое!
Тамара замолчала и зло посмотрела на Симу. Сима сидела побледневшая, с дрожащими от волнения губами.
— Вы можете думать обо мне что угодно, — ответила она, — но если вы действительно любите Максима, не говорите о нем так гадко! Я вам не верю. Если бы он вас и правда любил, вы были бы в нем уверены и не помчались бы за тысячи километров только для того, чтобы уговорить меня от него отказаться.
Тамара почувствовала, что ее поездка может в один момент кончиться провалом. Серафима оказалась вовсе не той деревенской дурочкой, образ которой Тамара построила в своем сознании.
— Вы можете мне не верить, — снова заговорила она. — Но вам придется объяснить самой себе, откуда я узнала о вас, о ваших отношениях с Кириловым и даже о том, где вас найти. Впрочем, можете не трудиться, Максим все рассказал мне сам.
Сима молчала. Тамара медленно встала со скамейки и вышла за калитку, не сказав больше ни слова. «Ну что ж, ложь может быть и во благо,» — подумала она. Она уже знала, что этот бой выигран, дальше все будет зависеть только от нее самой…
А Серафима еще минуту молча и неподвижно оставалась на скамейке, потом уронила голову на руки и заплакала горько, навзрыд, как может плакать только обманутая женщина, потерявшая короткое и мимолетное счастье.
11
Комета Кирилова неумолимо приближалась и выглядела на снимках уже не просто как туманное пятнышко, а как небесное тело со вполне различимой структурой. Информация о наблюдениях неожиданной небесной гостьи, имя ее открывателя замелькали в прессе, и Кирилову приходилось давать по этому поводу интервью самым разным изданиям. Поначалу это было даже приятно, но когда он прочитал одну за другой несколько статей в журналах и газетах, то почти ужаснулся. Пытаясь перевести на доступный язык сложную для непосвященных суть предстоящих исследований, репортеры, нисколько не смущаясь, допускали такие искажения и фантазии, что Кирилову было иногда стыдно поднимать глаза при встречах с коллегами.
— Да ты не смущайся, — посмеивался Гребков, — мы ведь понимаем, что ты здесь ни при чем…
— Нет, ты посмотри, — горячился Максим Петрович, — один заголовок чего стоит! Вот, «Крисчен Ревю» — «Будет ли конец света: интервью русского профессора…» Еще немного и запишут в пророки!
— Мне, честно говоря, даже завидно, — снова хохотнул Гребков — А вообще тебе вполне пойдут воздетые к небесам руки, сутана и сияние…
— Все, достали, — Кирилов с досадой хлопнул глянцевой обложкой журнала по столу, — Раз тебе завидно, все последующие отношения с прессой я оставляю именно тебе!
— Это в каком смысле?
— Это в том смысле, что я начинаю выполнение приказа директора, то есть твоего…Уезжаю. Звонил Малахов, телескоп опять стал и похоже не на день и не на два.
— Ну ладно, только имей в виду, если будет необходимо, я тебя вытащу оттуда в любой момент.
— Слушай, Вадим Сергеевич, я что-то тебя не понимаю, то ты требуешь заняться телескопом, то пытаешься держать возле себя…
— Привык… привык, что ты всегда рядом. Это, как какая-то опора, теперь вот думаю, надо ли было затевать твое перемещение. Ну да ладно, езжай, командуй, посмотрим, что получится.
Через две недели после нового года Кирилов появился на Астростанции и сразу окунулся в прорву накопившихся проблем и нерешенных вопросов. Сотрудники и жители поселка шли к нему нескончаемым ручейком, и, казалось, что все трудности работы станции заключаются в основном в бытовой и хозяйственной сфере, но телескоп по-прежнему не работал. Наблюдений не было уже почти месяц, и это тяготило Кирилова больше всего. Он вызвал своего заместителя по административной работе Семенова и подвинул к нему горку бумаг.
— Руслан Алиевич, вы уж возьмите пока эти дела на себя, как решите, так и будет. Я все равно не разберусь во всем сразу. Сейчас надо вдохнуть душу в телескоп, а когда нам это удастся, будем потихоньку заниматься и остальным.
Семенов склонился над подвинутыми бумагами и перебирая их тихо сказал:
— Я ведь почему передал это вам? Ваш предшественник решал все эти вопросы сам, и я привык этим не заниматься… Да… Ну, ладно, я конечно, по крайней мере половину из всего этого разгребу.
— Вот и прекрасно! Завтра я поеду наверх, разбираться с техникой и, наверное, пробуду там долго. Дерзайте!
— Не доедете, там с позавчерашнего вечера буран, дорогу занесло, дежурная смена добирается почти ползком три кило- метра.
— Ну что же, чем я хуже других? Дойду.
…Утро следующего дня было серым и ветреным. Еще с автобусной площадки Кирилов увидел над цепью расположенного на юге хребта четкую и яркую облачную полосу, которая стояла неподвижно и как бы делила небо на две неравные половинки. «Явный признак ураганного ветра,» — подумал он и уже менее, чем через полчаса после того, как автобус двинулся вверх по заснеженной трассе, убедился, что не ошибся. Там, где дорога пересекала небольшой перевал между двумя смежными долинами, ветер намел за ночь сугроб метра в два высотой, и автобус остановился. Дневная смена с трудом выкарабкивалась из натопленного салона, застегиваясь на все пуговицы и поднимая воротники. Люди почти ползком перебирались через снежный занос и, не обращая внимания ни на свист ветра, ни на колкие удары снежных зарядов, медленно двигались по тропке, которую протаптывал идущий впереди. Кирилов шел четвертым, и когда его дыхание совсем сбилось, он на секунду остановился, низко наклонив голову.