— Я не молчал, ответил Круглов, — только до этого никому не было дела… Вот и вам говорю — менять надо.
— Долгая работа?
— На неделю придется остановиться.
— Это как раз не страшно, я планирую длительную остановку телескопа на полную профилактику. Вы готовьтесь, кабель-то запасной есть?
— Видите ли, кабель этот нестандартный, его заказывали специально для телескопа и на складе пока есть еще один запасной комплект. Но только один. Как заложим на место, надо сразу заказывать новый, иначе без резерва останемся.
— Я буду иметь в виду, — Кирилов снова повернулся и за- молчал, глядя на бегущие под колеса серые витки дорожного серпантина.
Круглов откашлялся, потом тихо сказал:
— Я вот что хотел попросить вас, Максим Петрович, вы на Макарова сильно не серчайте, он вообще-то человек неплохой, я с ним еще с техникума знаком, в Каменске на металлургическом комбинате вместе работать начинали. Он тогда одним из самых лучших выпускников был, и его сразу на прокатный стан направили. Автоматика там была сложная, ломалась довольно часто, а ответственность огромная… Как стан остановится на двадцать минут, тут же министру сообщали! А Виталик в общем-то справлялся.
— Чего же уехал-то? Катал бы себе бронеплиты и получал премии.
— Может быть так было бы и лучше… Да мать у него здесь старенькая, совсем больная. Опять же — квартира, а там, в Каменске десять лет в общежитии жил, так и не получил жилье. Вот и вернулся домой, и меня по старой дружбе перетянул. Ну я обвыкся как-то сразу, а у него не лежит душа к этой работе. В Каменске ведь как было? Выйдешь после смены на транспортную площадку, а там уже десяток вагонов с готовым металлом стоит. Вроде бы твоих рук дело. И на душе легче, и все плохое, что за день было, сразу забывается, и польза от тебя понятная. Да и деньги, конечно, шли добрые…
— Думаю, Макарову и здесь неплохо. Квартиру он получил почти сразу, денег, конечно, стало поменьше, но зато свободного времени у него — не сравнить с заводской жизнью, — заметил Кирилов не оборачиваясь, — и пот при этом со лба не капает…
— То-то и оно… Я вот тоже ему говорю — не все в жизни надо мерять тоннами и рублями. Только непонятно все это ему, а потому и злится, что не понимает, зачем и кому вся эта наука нужна. Он, кажется, в душе так и остался селянином. Чужой он здесь, и все ему тут тоже чужое.
— Но вам-то не чужое? Или я ошибаюсь?
— Понимаете, беда еще в том, что Виталик парень деревенский, он вообще не понимает многого. Что он в детстве видел? Двор, корова, дрова, сенокос, кузница… Простой и понятный крестьянский труд. Он первый раз в город-то попал, когда в техникум поехал поступать. А тут — телескоп, астрономия. Такие скачки ему просто не по силам. Со мной легче, я все детство в большом городе провел, бывал и в театре, и в музеях. В школе у нас замечательный учитель физики был, любил о жизни ученых рассказывать, знал историю науки. Я его уроки до сих пор помню.
Круглов помолчал, а потом добавил:
— Виталий, он вообще-то, добрый мужик, хороший. В техникуме всегда за всех мальчишек, кто послабее, заступался, в обиду не давал. И на заводе его уважали.
За стеклами машины замелькали огни поселка, и водитель затормозил у подъезда административного корпуса. — Нет, нет, домой, — сказал Кирилов водителю.
— Молодая хозяйка ждет, — с улыбкой кивнул шофер.
— Ждет, — Кирилов обернулся к Круглову, — Спасибо за рассказ! Да я и не собирался избавляться от вашего друга, пусть себе работает. Только есть такая древняя пословица: если живешь в Риме, будь римлянином. Эта Астростанция наш общий дом, муравейник, если хотите. Каждый муравей на своем месте, со своими функциями. Каждый муравей защищает свой дом, и дом, когда надо, защищает его. Поэтому просто нелепо ненавидеть дом, в котором живешь, да еще бороться с его существованием. Чем быстрее ваш Макаров и те, кто с ним соглашается, это поймут, тем лучше.
В раскрытую дверцу машины хлынул пьянящий воздух, настоянный на первых весенних листьях. Кирилов с наслаждением вдохнул в себя этот нежный вечерний аромат берез и ранних папоротников и поднялся на свой этаж.
— Ну, и где мы пропадаем? — Сима улыбаясь открыла дверь, — Я уже заждалась.
— Привыкай. Жене астронома иногда по ночам приходится быть одной. Издержки профессии.
18
Самолет медленно скользил вниз, к верхушкам облаков, освещенных голубоватым светом полной луны, как будто бежавшей вслед за лайнером. Лев Юлианыч глядел через иллюминатор, пытаясь найти в небе знакомые конфигурации созвездий, но никак не мог сосредоточиться, и это ему почему-то не удавалось. «Как жаль, что такое чистое и прозрачное небо слишком редко бывает на Астростанции.» Весь прошлый год у него пропал впустую, так как на все выделенные в течение этого времени ночи пришлась глухая непогода. Этот год также, похоже, обещал быть для его программы наблюдений практически безрезультатным, поскольку вся работа телескопа была переориентирована на подготовку наблюдений кометы. И, если Лев Юлианыч и согласился скрепя сердце на изменения в программе наблюдений, предложенные директором, то только потому, что рассчитывал в будущем иметь определенные права на использование новых приборов в своих целях. Он решил отправиться на Астростанцию раньше всей группы наблюдателей и специалистов для того, чтобы не торопясь и без сутолоки оценить возможности новой аппаратуры и степень ее пригодности для своих задач. Он не без основания полагал, что это будет достаточно сложно, если вокруг наладочного стенда и, тем более при испытаниях на реальных наблюдениях будет крутиться десяток сотрудников, из которых еще мало кто будет уметь пользоваться только что смонтированной аппаратурой и, тем более, дистанционным управлением. Обычно Лонц добирался на Астростанцию рейсовым автобусом, который приходилось ждать до самого утра. Это было особенно тоскливо, когда самолет прилетал вечером, когда впереди была длинная ночь в неуютном, замусоренном здании аэропорта, насквозь пропахшего запахами, свойственными для мест скопления пассажиров. После такой ночи он выходил к утреннему автобусу совершенно изнуренным и, как только опускался в кресло, немедленно засыпал. Его будил водитель уже тогда, когда автобус находился возле Галаевского автовокзала, когда все пассажиры выходили и салон был пуст. На этот раз, увидев на автостоянке серую «Волгу» с эмблемой института, Лев Юлианыч посчитал, что ему повезло и, быстро подхватив большую дорожную сумку, вприпрыжку помчался к машине, как будто опасаясь, что она уедет прямо на его глазах.
Когда он открыл дверцу, водитель, дремавший на руле, поднял голову.
— Простите, вы до Астростанции? Не подвезете?
— Отчего же нет? Вот дождусь своего пассажира и подвезу, — ответил молодой водитель, — садитесь.
— А кто пассажир, если не секрет?
— Сейчас посмотрю.
Водитель достал сложенный вчетверо путевой лист и зажег лампочку.
— Лев Юлианыч Лонг.
— Вероятно, Лонц, — с радостным удивлением воскликнул Лев Юлианыч, — так это я! — а про себя подумал: «Что это, новые веяния на станции, или просто любезность Кирилова?»
— Ну, тогда поехали!
Тихо заработал двигатель, «Волга» мягко двинулась с места и, набирая скорость, выехала на широкое шоссе, проложенное между невысоких безлесых холмов. Через несколько минут аэропорт остался далеко позади, и водитель свернул на дорогу, ведущую на юг, туда, где у самого горизонта светились под луной вершины гор. Мелькали за стеклами дома аулов, стоявшие длинными многокилометровыми вереницами вдоль дороги, бесконечные посадки высоких, стройных пирамидальных тополей, точно таких же, какие росли в таком далеком и теплом маленьком украинском городке, где родился и вырос Лев Юлианыч, тогда просто Лева…
В школе Лева был тихим мальчишкой, у которого в классе практически никогда не было друзей. Он всегда очень хорошо учился, не прогуливал уроков и не опаздывал, тщательно готовился дома к занятиям. Но самым существенным, за что его недолюбливали одноклассники, было то, что Лева никогда не принимал участия в мальчишеских драчках. Между собой ребята называли его маменькиным сынком, но его домашнее воспитание было вполне строгим, если не сказать аскетическим. Отец Левы был музыкантом. Он играл на скрипке в городском ресторанчике, пытался учить музыке и своего сына, однако, к его огорчению, оказалось, что природа напрочь обделила Леву музыкальным слухом, и его скрипичное образование по этой причине не состоялось.