– И в этом его вина? – возмутился Волкодавский. – Он просто встроился в систему. Как все мы. Да, система скотская, на людоедских принципах. Но не он ее создавал. И что ему теперь? Почему не зарабатывать, если можно? Он же не воровал, не убивал. Даже совсем наоборот. Какие к нему претензии?
– Никаких! – торжественно согласился Мышкин. – Да, не он строил наш демократический концлагерь. Но в итоге по каким-то счетам ему пришлось заплатить. Есть в жизни такой парадокс: «Наказания без вины не бывает!»
– Капитан угрозыска Жеглов из советского фильма «Место встречи изменить нельзя», – мрачно уточнил Волкодавский. – Достойный продукт НКВД. Тоже людоедство.
– Ты уверен?
– Вдумайся: не вины без наказания, а наоборот – наказания без вины! Вот ты попал под трамвай…
– Не надо! – решительно отказался Мышкин. – Давай про тебя!
– Вот я попал под трамвай… – послушно уточнил Волкодавский. – Совершенно случайно. Где моя вина?
– Ворон на улице не надо считать.
– Типично сталинская казуистика! – плюнул за борт Волкодавский. – Вот расстреляли, например, самого Берию. За что? И английский шпион, и японский, и немецко-фашистский… Еще и американский! Это про того, кто обеспечил создание атомной бомбы, чтобы заткнуть именно американцев. Судили бы действительно за преступления. А тут какая вина, по-твоему?
– Во-первых, не сталинская, а хрущевская казуистика. Бред, доживший до наших дней. Но все равно: сам себе подгадил товарищ Берия. Не надо было ему с главными палачами и организаторами репрессий, с Хрущевым и Маленковым, в заговор против Сталина вступать и участвовать в убийстве вождя. Вот и наказан. Все учел Главный Весовщик! Наверное, у него на все свои соображения.
– Наверное… – недовольно повторил художник. – Неужели только «наверное»? Ты, Дмитрий, так любишь повторять слово «народ». Страдает, замучен, вымирает, оскотинился… Теперь скажи мне: за что народу такое наказание? Он-то в чем виноват?
– В том, что согласился посадить мерзавцев себе на шею! – беспощадно отрезал Мышкин. – Теперь пусть мучается. Хотя, если быть честным, никто его не спрашивал. А потом была проведена самая гениальная реформа. После того, как нас всех обокрали, большинство было опущено на такой материальный уровень, при котором вроде не умираешь, но и жить невозможно. Человек панически боится потерять последнее, он деморализован, он днем и ночью в страхе и для драки у него нет сил.
– Неужели?
– Именно. Восстание начинается и побеждает лишь тогда, когда жизнь людей становится хуже смерти. И хуже не только в материальном смысле. Когда национальное унижение становится нетерпимым, а презрение правительства к своему народу безграничным, тогда-то наступает праздник: горят помещичьи усадьбы, библиотеки, картины, старинная мебель, начинается передел земли.
– И как твоя теория согласуется с историческим материализмом? – усмехнулся Волкодавский.
– Никак. Обдурили нас всех с этим историческим материализмом… Всех заставляли учить и экзамены сдавать. И по истмату, ничего того, что сейчас мы видим вокруг, не существует и существовать не может. Такая вот «наука»…Налейка-ка еще капельку… – и, выпив, добавил вполне миролюбиво. – Знаешь, что тут самое удивительное?
– Нет.
– То, что мы вообще интересуемся этими темами. Еще не оскотинились, наверное…
– Да, любишь себя похвалить…
– Это я о тебе.
– Ну, спасибо, друг! – обиделся Волкодавский.
– Любопытно, – спокойно продолжил Мышкин, снимая рюмку-наперсток с лоснящегося черного борта бассейна. – Вот наш Георгий Самуилович Телеев, смотрит сейчас с того света на свою виллу… На обе. Внимательно смотрит, изучает. И другие виллы изучает, которые построили другие богачи. И что же, мне интересно, Жора там думает? Чему радуется? О чем жалеет? О вилле жалеет? Нужна она ему там? Он и при жизни не смог бы жить сразу в шести этажах и в разных странах.
– Думает твой хирург? – усмехнулся Волкодавский. – С чего же ты решил, что он думает?
– Может, и не думает. А в карты играет.
– Где ж там такие ломберные столы? – поинтересовался Волкодавский.
– Он не успел сообщить точный адрес. Где-то там… – Мышкин неопределенно повел рукой вокруг себя и вверх.
– Веришь? При твоей-то профессии?
– А какая моя профессия? – удивился Мышкин.
– По-моему, самая что ни есть материалистическая.
– И что?
– Ты, когда вскрываешь человека, видишь, что все при нем. И никакой души внутри. Закопают его или сожгут… Умер, трава выросла – всё, как говорил дядя Ерошка у Толстого.
Мышкин грустно посмотрел на художника Волкодавского.
– Когда хирург вскрывает пациенту череп и роется в мозгах, он тоже видит: нет там никаких мыслей. Даже глупых. Но ты не будешь отрицать, что мысли существуют… иногда. А касаемо души… ох! – потянулся Мышкин. – Есть множество живых людей на свете, друг мой Клоподавский, у кого души вообще нет, не было и никогда не будет.