— Я приведу, — с каменным лицом произнес Орест. — Пусть твоя совесть будет чиста.
— Мой отец… моя мать…сестра… — растерянно посмотрел на него Пилад. — Да ты спятил! Я не дам тебе…
— А что ты сделаешь? — грустно усмехнулся царевич. — Мы уже здесь. Мы не можем пройти дальше. Путь только один. На Дельфы.
— Я не позволю тебе…! — Пилад потянулся за кинжалом, что висел у него на поясе, но Орест оказался быстрее.
— Прости меня, если сможешь, — сказал царевич, глядя в неверящие глаза своего двоюродного брата. — Сочтемся в Аиде, когда я туда попаду. Я не сомневался в тебе. Ты слишком хорош, чтобы пойти на предательство. Поверь, дружище, мне сейчас еще хуже, чем тебе.
Орест выдернул окровавленный нож из живота лучшего друга, закрыл его стекленеющие глаза и сел рядом, завывая от невыносимой муки. Теплая кровь самого близкого человека залила его пальцы. Сердце царевича разрывалось от горя. Ведь он знал, что все будет именно так. Он готовился к этому разговору с того самого момента, как только увидел стену, намертво перекрывшую дорогу на юг.
* * *
Путь, который обычно проходят за три дня, воины пришли за два, оставив семьи и скот позади. Они нагонят. Амфисса, город южных локров, встретил их паникой и бестолковой суетой. Никто не ждал их здесь, ведь всех пастухов, что встречались в дороге, армия северян резала на месте. Пастух летел в ближайшую пропасть, а его скот шел в котел до предела оголодавшим людям. Иллирийцы шли в затылок друг другу, растянувшись на десятки стадий. Они не отставали и шли ровно столько, сколько шел проводник, царевич Орест. И как только он опускался на землю, утомленный тяжелой дорогой, опускались и они. Количество людей, запрудивших отроги Парнаса, было так велико, что когда первые отряды ворвались в Амфиссу и окружавшие его деревни, то последние рода спускались с гор еще пару дней.
— Нужно идти дальше! — орал Орест, в бессильной злобе наблюдая, как огромное войско превратилось в неуправляемое стадо. Его не слышали. Иллирийцы, ограбившие по пути несколько горных деревень, наконец-то дорвались…
— Дураки! — орал Орест. — Проклятые дураки! Да все ваше будет! Надо идти, пока в Крисе не спохватились! Туда ведь недолго совсем! До заката на месте будем!
Он бегал по городку, хватал за грудки каждого встреченного вождя и говорил, говорил, говорил… Кое-как многотысячное войско, растащившее все, что было у несчастных локров, приготовилось пойти дальше, но многие часы уже были потеряны. И это Орест понял, когда увидел ущелье, перегороженное войском Фокиды, граница которой лежала совсем недалеко, в двух часах ходьбы от разграбленного города. Нужно всего лишь пройти через ущелье.
— Дядюшка! Дядюшка! Быстро вы.
Орест растерянно переводил взгляд с Менелая на Строфия и обратно. Один из них — брат отца, а второй — муж тетки. Единственные близкие ему люди, да только… Нет близких у проклятого богами потомства Пелопа. Обречены его дети, внуки и правнуки убивать друга, пока оставшийся в живых не залезет на трон Арголиды прямо по остывающим телам родных. Таков злой рок.
— Мы тебя не первый день тут ждем, — сплюнул на каменистую землю Менелай.
— Где мой сын? — спросил Строфий, одетый в побитый бронзовый доспех, смотревшийся просто убого рядом с той роскошью, в которую облачился царь Спарты.
— Он умер, — коротко ответил Орест. — Я похоронил его, как подобает сыну царя. Правда, погребального пира справить не смог, прости. Нечем было угостить людей. Но я тебе клянусь, я почту его память.
— Он погиб в бою? — лицо Строфия окаменело.
— Я его убил, — спокойно сказал Орест. — Он не хотел вести врага на родную землю.
— Значит, он у меня не совсем пропащий был, — с облегчением выдохнул царь. — Выходи биться, сволочь. Хочу пустить тебе кровь, я долго этого ждал. Бьемся по старине, без этих новых штучек.
Ущелье шириной в сотню шагов перегорожено воинами поперек. Тысячи людей заполняют его, сделав преимущество иллирийцев совершенно иллюзорным. Здесь будут биться щит на щит, копье на копье, меч на меч. Два благороднейших воина из царского рода начнут сражение, а боги выскажут свою волю, даровав победу одному из них.
Старинный обычай стал понемногу забываться, но только не здесь, в захолустье. Два закованных в бронзу бойца смотрели друг на друга через край щита, и приготовились метнуть копья. Строфий старше и опытней. Он невероятно силен, но Орест моложе и быстрее. Вот поэтому копье царя Фокиды пролетело, лишь скользнув по щиту микенца. Орест вовремя отклонился в сторону. Его ответный бросок Строфий принял на щит, и несколько слоев кожи оказались пробиты насквозь.
— Хороший бросок! — восторженно заревели иллирийцы.
И впрямь, пробить склеенную воловью кожу может только лучший из воинов, с детства учившийся этому мастерству. Строфий попытался вырвать копье, но тщетно. Да и Орест не дал ему этого сделать. Он налетел коршуном на своего дядю, обрушив на него удар меча. Царь кое-как отбил выпад, но щит оказался слишком тяжел. Нелегко управляться с таким, когда копье тянет руку к земле. Его ответный удар Орест отвел в сторону. Дядя попытался снова поднять ставший неподъемным щит, но он не успел. Царевич неуловимым движением ужалил его острием меча. Строфий застыл, схватившись за горло, из которого толчками била алая кровь, а потом упал лицом вниз.
— Вот так, — сказал Орест, в тоне которого не было и капли радости.
— А со мной хочешь подраться, малыш? — услышал он голос Меналая.
— В другой раз, дядя, — ответил Орест. — Не нужно испытывать милость богов. Они уже явили сегодня свою волю. Вам конец.
— Ну, это мы еще посмотрим, — пообещал Менелай и заорал. — Щиты сомкнуть!
Две человеческих волны нахлынули друг на друга, встретившись там, где лежало тело убитого царя. Первые ряды погибли сразу же, слишком силен был удар. Мертвые люди стояли, пронзенные копьями, раздавленные в неимоверной давке. Раненые не шевелились, тесно прижавшись к убитым. У них даже дышать едва получалось, они только хрипели, пуская кровавые пузыри. Совсем скоро бой стих сам собой, ведь враг не мог дотянуться до врага, а воины не могли поднять оружия. Людские волны разошлись, чтобы унести убитых. Солнце садилось. До предела уставшие воины опустились на камни, чтобы хоть ненадолго смежить глаза. Утром они встретятся снова.
* * *
В то же самое время. Пер-Рамзес. Нижний Египет.
Чати Та стоял перед повелителем, склонив голову и покорно сложив руки на животе. Он немолод, как немолод и сам фараон. Им обоим идет шестой десяток, и они вместе уже без малого четверть века. Они многое прошли и видели всякое, но так плохо дела в стране Та-Мери не шли еще никогда. Большой голод все-таки пришел, и ни конца, ни краю ему пока нет.
— Южное царство бедствует, государь, — глухим голосом говорил Та. — Урожаи скудные, а зимние дожди залили землю ядом. Люди видели, как деревья сбросили листья, и они в ужасе. Собрать положенное мы не можем.
— Собирайте, — с каменным лицом ответил Рамзес. — Если нужно, веди воинов вместе с писцами.
— Будут бунты, о сын Ра, — упрямо ответил чати. — Да, мы подавим их, но этим воспользуются слуги Амона. Они уже вовсю говорят, что боги наслали наказание на Землю Возлюбленную из-за того, что нарушен установленный порядок вещей.
— Что они имеют в виду? — удивленно посмотрел на него Рамзес. — Неужели они осмелились…?
— Осмелились, мой господин, — невесело усмехнулся Та. — Они намекают, что если сыну Ра нужна поддержка, то они готовы ее предоставить. А иначе они не станут останавливать гнев толпы, которая считает, что живой Гор плохо исполняет свой долг.
— И чего они хотят? — зло прищурился Рамзес.
— Они хотят, чтобы был восстановлен старинный обычай, — глухо ответил Та. — Они призывают к порядку вещей, установленному при сотворении мира. Требуют, чтобы Сын Ра возвратил сан Первосвященника урожденному слуге Амона. Ибо гнев бога за такое самоуправство и отвернул от людей солнечный лик. Так они говорят, величайший…