Сардок шел через это людское море, омываемый волнами ненависти и страха. Ему плевать на этот сброд. Он идет, словно заколдованный, к молоденькой девчонке, к груди которой присосался крошечный комочек, завернутый в баранью шкуру. Трибун застыл, как будто пронзенный молнией. Ему еще не случалось видеть такой красоты. Огромные, как тарелки голубые глаза, льняные волосы, падающие на плечи мягкими локонами, и непривычно светлая, нежная кожа. Сардок никогда еще не терял голову от баб, но тут его словно молния пронзила. Он подошел к девчонке, смотревшей на него с полнейшим равнодушием, и поднял ее подбородок кончиком окровавленного меча.
— Ты меня понимаешь? — спросил Сардок на родном фракийском наречии.
— Я понимать мало, — произнесла девушка сладким, чарующим голоском.
— Откуда ты? — спросил ее трибун.
— Далеко, — ответила та, подбирая слова. — Там! Север! За большой река. Земля не родить совсем. Голод есть.
— Где твой муж? — спросил Сардок, хотя и сам прекрасно понимал, что глупость сказал. Бьется ее муж, где же еще. Но у него начинало в голове шуметь, когда он смотрел в ее бездонные глаза.
— Муж, отец, братья, — девчонка показала в сторону моря. — Биться все.
— Они скоро умрут, — сказал ей трибун. — Пойдешь ко мне добром? Я не обижу тебя. Я богат. Ты будешь сыта. Я куплю тебя красивое платье.
— Я пойти, — с тоской в голосе сказала девушка. — Я твоя рабыня быть?
— Рабыня, — кивнул трибун, выставив вперед ногу, обутую в добротную калигу. — Это хорошая участь. Ты всегда будешь сыта. Поцелуй край моего платья и назови меня хозяином.
— Мой муж — сын царя, — сказала вдруг девчонка, в бездонных глазах которой промелькнули зловещие всполохи. — Мой сын — внук царя. Он по праву рождения воин есть. Он умереть в бою, как отец и дед. Ему позор быть раб.
— Чего? — раскрыл рот Сардок, но тут девчонка пронзительно завизжала и, широко размахнувшись, бросила в него своего ребенка.
Сардок, не думая, поймал малыша, но мать уже вцепилась в него, нанося один за другим удары небольшим бронзовым ножичком, что висел у нее на поясе. Когда ее оторвали от истерзанного тела и зарубили, трибуна армии Талассии было не узнать. Его лицо и шея покрылись множеством ран, а на месте глаз зияли кровавые провалы. Белокурая девчонка сломанной куклой лежала рядом, а ярость на ее личике сменилась умиротворением смерти. Она не одна такая. Полсотни женщин, которые не захотели сдаваться, подошли к самому обрыву, прижали к себе детей и с воплем бросились вниз.
— Пригоните сюда пару десятков баб, — рявкнул командир первой сотни, принявший власть. А когда плачущие женщины выстроились перед ним, заявил. — Идите вниз, к своим мужьям. Скажите, пусть придут и бьются с нами. Иначе мы на их глазах будем резать ваших детей.
— Перекрывай дорогу! — раздался протяжный крик, и легионеры начали деловито выставлять деревянные рогатки, из которых во все стороны торчали острые колья. Они построятся за ними.
* * *
— Ага! Вижу, государь, — понятливо кивнул Тарис. — Бабы со скалы прыгают. Сейчас они развернутся.
Огромное и все еще очень сильное войско, получив удар в спину, заревело как раненый зверь. Целые роды бросили строй и побежали в сторону Крисы, где воины в бронзовых шлемах, словно глумясь над ними, пинками сбрасывали в пропасть орущих старух. Армия северян, что еще недавно напирала неудержимым валом, дрогнула и рассыпалась на жалкие кучки. Кто-то побежал в лагерь, кто-то решил биться до конца. Вслед бегущим вывели тачанки, которые загрохотали смертельным дождем, с гиканьем и свистом ударила конная ала и десятки микенских колесниц. Началась форменная резня, а я отрешенно смотрел на море. Мне было плевать на эту битву. Я все равно ее уже выиграл.
— Вот и выполнил я свое предназначение, — шептал я. — Теперь все окончательно изменилось. Микенская цивилизация спасена. А вот нужно ли было ее спасать? Что придет ей на смену? Жаль, что этого я уже никогда не узнаю.
Глава 16
Год 17 от основания храма. Месяц десятый, Гефестион, богу-кузнецу посвященный. Граница Тартесса и Иберии.
Невероятно ровная линия, которой суждено было разделить Иберию на две половины, начиналась именно отсюда. Скалистый полуостров, с которого отлично видна Ливия, содрогался от бурных волн, накатывающих на его каменистые берега. В глубине, вдали от буйства океана, стояли шатры. Те, что роскошней и больше — для царей. Попроще и поменьше — для слуг и воинов. По старинному уговору Одиссей и Тимофей встречались тут каждый год, чтобы обсудить накопившиеся дела. В этот раз сюда приехали и обе царицы, тоскующие в тишине иберийской глухомани, истинного края мира. А еще сюда приехала знать двух царств, тоже прихватив своих жен. Они решили скачки провести, почти как на Кипре. Когда еще такое развлечение будет? Тут развлечений-то и нет никаких. Даже аэды не забредают в эти забытые богами места.
Разодетая по последнему слову здешней моды аристократия, сверкающая серебром и золотом, чинно хлебала жидкий суп, заедая его ячменной лепешкой. Воины жадно смотрели на кувшины с вином, а их жены — на платья цариц, которые ради такого дела выписали себе наряды из самого Энгоми. Если бы взгляды могли жечь, то Феано и Пенелопа уже вспыхнули бы, как костер. Тяжелое облако зависти висело в шатре. Ведь позволить себе пурпурное платье с декольте не мог никто, кроме них двоих. И такие диадемы. И пояса с тончайшей чеканкой. И туфли козлиной кожи, расшитые золотой нитью. И… И… В общем, обе царицы купались в волнах чужой ненависти, наслаждаясь ими в полной мере. Они целый год мечтали об этом дне.
— Твое здоровье, Тимофей! — Одиссей поднял кубок. — Лов тунца закончен, брат. Делим пополам?
— Как всегда, — мотнул Тимофей густой гривой волос, падающей на могучие плечи. — Ума не приложу, что бы мы без рыбы делали. Твое здоровье, брат!
— Да с голоду передохли бы, — усмехнулся Одиссей, утирая рубиновые капли с окладистой бороды. — Как соседи наши. Я уже устал козопасов с гор резать. Живые скелеты толпами идут.
— И у меня то же самое, — поморщился Тимофей. — Полгода в Картахене сидел. Едва удержал то место. Те, которые в горшках покойников хоронят, тысячами прут.
— У меня тоже шли, — кивнул Одиссей. — Сейчас не идут вроде. То ли подохли все, то ли оставшимся в живых теперь земли хватает.
— По весне, до лова рыбы на север сходим? — внимательно посмотрел на него Тимофей. — Самое время кое-кому кровь пустить, как раз этих дерьмоедов за зиму еще меньше станет. Смотри, год-другой, и земля оживет и начнет опять давать зерно. Тогда бабы новых воинов нарожают, а нам с тобой туго придется. Припомнят сыновья кровь отцов.
— Договорились, — кивнул Одиссей и поднял кубок. — Сходим, перережем овцелюбов этих. Давай за наших детей выпьем. Пусть они родят нам крепких внуков.
— За детей! — ответил Тимофей, стукнувшись со сватом.
Эрато и Кимато расположились рядом с Феано. Их волосы, черно-смоляные, как у матери, были уложены в сложные прически, которые почему-то назывались вавилоном. Семилетние девчонки сидели с каменными лицами, похожие друг на друга, как две сардинки. Они сегодня даже украшения надели одинаковые, хотя прекрасно знали, что за это им непременно влетит. Придется потерпеть, когда еще так повеселиться получится…
— А… а которая их них моя невестка? — Одиссей растерянно смотрел то на одну царевну, то на другую.