— Живой, — усмехнулся Рамзес. — Что со мной должно было случиться?
— Жрецы, — всхлипнула Лаодика и торопливо заговорила. — Они тебя убить хотят. Я знаю. Я к тебе Паииса послала. Он взял мое золото и пообещал, что защитит тебя. Нубийцы тоже тебя поддержат.
— Ну и зря ты все это сделала, — лениво ответил Рамзес. — Паиис с ними. И командующий нубийцами тоже. Никто из них ко мне не поехал. И это печально.
— К-как с ними? — Лаодика даже заикаться начала. — Так ты все знаешь?
— Я уже много лет жду, когда меня придут убивать, — спокойно ответил Рамзес. — Эней давно сказал мне об этом. Я каждый день жду предательства. Я, как охотничий пес нюхаю воздух, прежде чем сделать какой-нибудь шаг. Муж твоей сестры сказал мне, что тридцать лет я могу править спокойно. Но потом он же сказал, что будущее меняется, когда о нем узнаешь. С тех пор я потерял покой и сон. Никто и помыслить о таком не может, Нейт-Амон, но я уже полтора десятка лет живу в страхе. Я опасаюсь каждого из своих слуг. И знаешь что?
— Что? — с детским изумлением посмотрела на него Лаодика.
— Когда я понял, что против меня составили заговор, мне даже как-то легче стало, — Рамзес широко улыбнулся. — Я теперь каждому новому дню радуюсь. Я еще никогда не был так счастлив.
— Но почему? — не выдержала Лаодика. — Тебя же убить хотят! Чему тут радоваться?
— Я радуюсь, потому что я выше этого заговора, — Рамзес прижал Лаодику к себе и гладил ее по дрожащей спине. — Я смотрю на него сверху, как орел на бегущего зайца. Когда наступают тяжелые времена, ты сразу узнаешь, кто чего стоит. Оказывается, столько людей готовы предать за золото и новые пожалования, что мне не по себе стало. Даже те, кого я возвысил из полнейшего ничтожества. Проклятые сидонцы. Я благоволил им столько лет, а они продали меня тут же, как только зазвенели дебены. Я давно живу на свете, но эти мерзавцы смогли меня удивить.
— Вот ведь негодяи какие! — крепко обняла его Лаодика. — Крокодилам их бросить!
— Дело не только в них, — поморщился фараон. — Гораздо хуже другие. Те, кто знает и молчит, надеясь примкнуть к победителю. Если мятежников можно уважать за их решимость, то остальные достойны только презрения. У меня четыре жены и множество наложниц. Одна жена возглавила заговор, а вторая знает о нем и выжидает, чтобы убить первую…
— Тити знает? — ахнула Лаодика.
— Знает, — грустно усмехнулся фараон. — Моя родная сестра все знает. Она просто ждет, когда меня зарежут, чтобы начать мстить за мою смерть. Она казнит Тию и ее выродка, а попутно истребит всех своих врагов, обвинив их в мятеже, и этим упрочит свою власть и власть сына. Ей выгодна моя смерть, ведь тогда она станет всемогуща. Ведь это она, мать наследника, раскроет заговор и покарает виновных.
— Она посмеет казнить жрецов Амона? — засомневалась царица.
— Не посмеет, — усмехнулся Рамзес. — Но она рассчитывает, что после этого они лишатся всяческого влияния. Жрецы надеются посадить на трон сына Тии, чтобы он служил им, но после моего убийства сами попали бы в западню. Тити хочет после моей смерти ограбить их до нитки и посадить на поводок, как псов. Только у нее ничего не выйдет. Она хитра, но слишком слаба для такого. Она не сможет лишить их силы.
— У меня голова сейчас лопнет, — простонала Лаодика. — Почему все так сложно? Сколько этажей в этом заговоре? Жрецы используют Тию. Тити использует жрецов. Ты используешь Тити…
— Это страна Та-Мери, царица, а не то козье пастбище, где ты родилась, — с каменным лицом ответил Рамзсес. — Тут с рождения учатся воевать за власть. Мне смешны те потуги, что изображает Эней и его люди. Прийти и зарезать кого-то в постели. Фу, как это низменно. Настоящие владыки ведут длинную игру с врагом, и она может идти поколениями. В этой борьбе редко используют нож. Острый ум гораздо опасней. Удар ножа лишь означает, что битва закончена, и все уже поделили наследство того, кому еще только предстоит умереть. Если этой договоренности нет, то никто никого не убьет, потому что это породит новые проблемы, не решив старых.
— А великая царица Исида Та-Хемджерт? — жадно спросила Лаодика. — Она участвует во всем этом?
— Она просто дура, — поморщился Рамзес. — Слепая и глухая дура, которая не видит, что творится у нее под самым носом.
— То есть тебя все-таки будут убивать? — недоуменно смотрела на мужа Лаодика.
— Ну почему только меня? — усмехнулся Рамзес. — Теперь и тебя тоже. Ну вот скажи, зачем ты сюда приехала? Сидела бы в своем поместье, пока все не успокоится. Я же всем показал, что ты в немилости. Я не посещал твои покои и даже не разговаривал с тобой. Неужели ты не поняла, для чего я это сделал?
— То есть, ты пришел сюда… — у Лаодики широко раскрылись глаза.
— Чтобы все случилось именно сегодня, — поморщился Рамзес и снял полотняный кипрский кафтан, под которым блеснуло тонкое кружево железной кольчуги. — И чтобы ты больше не натворила никаких глупостей. Все зашло слишком далеко, Нейт-Амон, у них нет пути назад. Ты своей глупой суетой взбаламутила весь дворец. Нам повезло, что ты пошла договариваться с заговорщиками. Хуже было бы, если бы они оказались честными людьми.
— Я совсем ничего не понимаю, — Лаодика глупо захлопала ресницами.
— А тебе и не надо этого понимать, — резко ответил ей фараон. — Твое дело рожать мне детей, а не лезть туда, где женщине не место. Я ценю твою преданность, царица, но прошу, остановись. Прекрати меня спасать. Ты и так уже поломала то, что я выстраивал несколько лет. Благодаря тебе мои главные враги уйдут теперь от ответа.
— Не уйдут, — решительно хлюпнула носом Лаодика. — Я сама им сердце вырву.
— Глупенькая, — Рамзес прижал ее к себе и поцеловал заплаканные глаза. — Не смей ничего делать без моего приказа. Больше я не стану тебя об этом просить. Просто посажу тебя под замок.
— Ты в карты умеешь играть? — спросила вдруг Лаодика.
— Нет, конечно, — удивленно покачал головой Рамзес. — Это занятие недостойно моей особы. Я же не какой-то матрос.
— Ну и зря, — резонно возразила Лаодика. — Убивать нас придут после полуночи, не раньше. Скорее, даже к утру. И в постель мы с тобой все равно не пойдем. Зря я готовилась. Знал бы ты, каких это стоит трудов, переспал бы со мной только из благодарности… Ладно уж! Нам с тобой время как-то скоротать нужно, а лучше карт для этого и нет ничего. Давай я тебя, любимый муж, в дурака научу играть. В нее и вдвоем можно… Умоюсь только, а то я сейчас, наверное, на покойника похожа.
— Да, иди умойся, — тактично согласился Рамзсес и полез под кровать, откуда достал щит и длинный бронзовый меч. Он взмахнул им пару раз, примеряя по руке и, увидев расширившиеся глаза Лаодики, недовольно спросил. — Что?
— И давно это тут лежит? — выдавила она из себя.
— Положили в тот самый день, когда ты выехала из поместья, — охотно пояснил фараон. — Тогда я понял, что дальше они тянуть не станут. Они захотят убрать нас обоих одним ударом.
— Но ведь Эней стал бы мстить за меня, — удивилась вдруг Лаодика.
— Ты по-прежнему ничего не понимаешь, — покачал головой фараон. — Против нас воюют не дураки, и они уже все продумали. Точнее, Тити продумала. За нее сделали бы всю грязную работу, а она стала бы править, не оглядываясь на жрецов Амона. Ведь они замазаны по уши в этом заговоре. А Эней… Энею прислали бы положенные подарки, извинения и прилагающийся к ним список казненных заговорщиков. Ты думаешь, он стал бы мстить, увидев в нем царицу Тию и моего сына? Прекрати лезть в дела, которые тебя не касаются, Нейт-Амон, и иди, наконец, умойся. Ты и впрямь похожа сейчас на мертвеца.
— Я быстро, — улыбнулась Лаодика и ушла в соседние покои, что смыть расплывшийся от слез макияж.
— Я, кажется, сплю. Мне это снится, — негромко сказал Рамзес, так и не решаясь сесть. — Сын Ра, живой бог, сядет играть в дурака, как портовый грузчик после жалования. Не узнал бы кто. Не оберешься позора.
Внезапно он хмыкнул, снял пояс с тяжелым кинжалом и опустился в кресло у стола, где его жена уже начала тасовать колоду. Резные пластины из слоновой кости так и летали между ее тонкими пальчиками, ведь Лаодика изрядно поднаторела в этом деле. Рамзес сидел рядом, впервые в жизни с интересом слушая пустопорожнюю бабскую болтовню. Он чувствовал себя прямо как те каменщики, что недавно отказались работать в долине Царей. Фараон Усер-маат-Ра мери-Амон чувствовал себя настоящим бунтарем.