Повстанцы уходили тихо, но ни одна армия не снимется без ужасающего шума, даже втихую: топают по мостовой солдаты, скрипит упряжь, грохочут повозки. Я выискивал в ночи взглядом Оуэна, но лиц не разобрать. Мало ли схожих с ним: неуклюжие, плечистые, долговязые и нескладные. Снова задаюсь я вопросом, что связывает с ними моего Оуэна.
Повстанцы ушли, а я еще долго стоял у окна, да, наверное, и многие соседи тоже. И думали мы, очевидно, об одном. Когда придут англичане? Что станут делать? В городе осталась горстка французов да повстанцев, которым наказано было хотя бы недолго удерживать мост да не выпускать из города верных престолу горожан, чтобы те не могли предупредить англичан. Повстанцы патрулировали улицы до рассвета. Двоих я увидел при скудном дождливом рассвете из окна своей лавки: круглые деревенские лица. Один повстанец вооружен мушкетом, другой — пикой. Они стояли у стены дома, тщетно стараясь укрыться от дождя. Потом пошли по дороге прочь. Скорее всего, спустя несколько часов они уже лежали бездыханными подле моста.
Кое-кто из горожан гордится тем, что в Каслбаре в течение двух недель размещались одна за другой две армии, не говоря уж о том, что, хоть и недолго, Каслбар являлся столицей, да не какой-нибудь провинции, а целой республики. Однако Каслбар не изменился. Те же низкие домишки, те же низкие людишки, как говорится. Снова город погрузился во мрак, а ветер и дождь унесут все следы былого: поблекнет кровавое пятно на Высокой улице, где до последнего сражался отважный английский пушкарь, высохнет кровь, недавно бежавшая ручьем с маленького горбатого моста. А мне запомнится никогда не виданная, но нарисованная воображением картина: Джон Мур, окруженный грозными всадниками, и взгляд его осмыслен и трезв — спала завеса надежд и отчаяния.
Несколько позже. Один крестьянин, знающий мой интерес к жизни природы, говорит, что слышал на днях, как в лесу за Сионским холмом стучит дятел. Было это вскорости после памятной битвы. А я-то думал, что пушечная пальба навсегда спугнет птиц из наших краев. Наверное, такие, как этот крестьянин, считают меня чудаком: дескать, вот, изучает повадки птиц да записывает. Для меня же это приятное и полезное времяпрепровождение, и не только для меня, но, к моей радости, и для Тимоти тоже. Наконец-то теперь, когда обе армии убрались, мы снова сможем гулять с сынишкой по воскресеньям.
БЕЛЛАГИ, СЕНТЯБРЯ 4-ГО
Бычий кряж. Дождь уже давно перестал, на бескрайнем черном небе повисла тусклая луна. Дорогу Мак-Карти знал. По ней они ехали с Эллиотом. Теперь же она изменилась до неузнаваемости. Потерялась меж раздольных полей, сровнялась с раскисшей от дождя пашней, по ней брела сейчас армия в мглистую неизвестность. На склоне холма остановились на привал. Вокруг крепостными башнями высятся горы. Кучка хижин на склоне — деревушка Беллаги.
Мак-Карти, присев на корточки на еще мокром от дождя лугу, взглянул вверх — на горные вершины, потом вниз — на опустевшие дома. Рядом с ним сидели трое крестьян из Балликасла, арендаторы Лоренса.
— Ты небось верно знаешь: нас в Ольстер ведут, — сказал один из них, по имени Лавелл.
— В Слайго, — возразил Мак-Карти. — Эта дорога ведет мимо Тоберкурри и Коллуни в город Слайго.
— А из Слайго — на север, в Ольстер. И до тебя люди этой дорогой хаживали. Если б нас вели в центральные графства, мы б шли не через Суинфорд.
— Ужас, что творится, — подхватил его приятель, беззубый старик с маленькой, круглой, точно яблоко, головой. — Идем-идем, ни зги не видно, куда идем, и сами не знаем.
— Командиры не обязаны таким, как вы, о своих планах рассказывать, — бросил Мак-Карти. Во веки веков такого не было. Простым солдатам с пиками надлежит лишь шагать по болотам, бежать в атаку по незнакомым лугам да умирать, проливая свою и чужую кровь. — Останься вы в Каслбаре, вас бы уже и в живых не было. Командиры нас оттуда вызволили.
— Чтоб послать на гибель в другое место, — подхватил третий крестьянин, Мак-Ивли.
— Значит, ты знаешь не больше нашего, — заключил Лавелл, пристально взглянув на Мак-Карти. — Мы, бедолаги, точно свора гончих псов, за этими французами бежим, а они по-человечески и говорить не умеют, ни по-ирландски, ни по-английски.
— А много ль ты сам английских слов знаешь? — спросил Мак-Карти. — Даже простой лопаты назвать не сумеешь, а уж это в хозяйстве первый инструмент.
— Сейчас у меня первый инструмент — пика, — Лавелл сплюнул себе под ноги, — и руки, чтоб покрепче ее держать.