Заговорил наконец и его брат Доминик. Молчаливый, худой ликом и телом, стоял он, прислонившись к стене.
— Сил у них прибавится, если с ними пойдут и из других графств.
— Как бы там ни было, Драмкирин они минуют. Не бывать на этой дороге ни повстанцам, ни королевским солдатам. Верно, господин Мак-Карти? — спросил Фалви-отец.
Тот смущенно заерзал на скамье, потом пожал плечами:
— Как знать?
Таверна, спокойная беседа у камина. Чего еще не хватает? Безмятежного кукареку со двора?
— Вот так всегда, — продолжал Доминик. — В других графствах люди за оружие берутся, а мы знай себе лошадей подковываем. Драмкирин точно болото мертвое!
— Говорить ты горазд, — проворчал тавернщик, — а возьми-ка попробуй с косой повоюй против королевских солдат на откормленных жеребцах, живо тебя, как свинью, заколют.
— Ты слушай, что он говорит, — поддакнул отец. — Мы для англичан здесь что муравьи, враз всех нас перетопчут, так и во времена Кромвеля было, так и сейчас.
Тавернщик кивнул и молча пустил по кругу бутылку, каждый наполнил себе стакан. Хью Фалви потянулся чокаться с остальными, избегая взгляда Доминика.
Такие люди все предвидят. Кузнецы, тавернщики, крестьяне все предвидят. С каждым заработанным потом и кровью шиллингом у них прибавляется мудрости. Крепко стоят на земле кузня и таверна, не страшны им ветры смут, громы восстаний. А вот младое племя увлекается всякими оборванцами да бродягами и, восстав против короля, восстает против своих же кузниц и таверн.
Он выпил полстакана и взглянул на Фалви.
— Повезло вам, господин Фалви. Кузня у вас бок о бок с таверной. Вот бы мне такое везенье! Ан нет. Поставлю всей честной компании еще по стаканчику, да и в путь.
— Ну, мы вас так не отпустим. Денек у нас скоротаете, а на обед да ночлег — милости прошу ко мне!
— Спасибо, господин Фалви, но мне и впрямь пора. Надо ж, столько за завтраком просидел!
— А не надумаете ли к нам, в Драмкирин, учителем? Поговорили бы со священником.
С севера движется по дороге толпа людей, словно плывет в клубах пыли ощетинившийся пиками и мушкетами нескладный корабль. А ему самому предлагают причалить здесь, в тихой заводи, вдали от бурь истории и поэзии, которые колышут тихие воды.
Он лишь покачал головой.
— Выпьем на прощанье, мне идти дальше. А вам здесь оставаться.
— Счастливый вы человек, Оуэн Мак-Карти, — сказал Майкл Фалви, — в вашей профессии весь багаж в голове, можно в любую дорогу налегке отправиться.
— Да, счастье мне на роду написано, — кивнул Мак-Карти.
За порогом таверны, на пыльной дороге, его нагнал кузнец.
— Вы здешние дороги-то знаете?
— Нет, но на юг, думаю, проберусь.
Фалви положил ему на плечо широкую веснушчатую руку.
— Держитесь берега озера Аллен. К вечеру его обогнете, то место перешейком называется. Там от деревни Баллинтра отходят две дороги: одна поведет вас на юг, другая — по мосту через Шаннон в Драмшанбо, а дальше в центральные графства, в Лонгфорд, Гранард мимо деревни Баллинамак.
— Спасибо, я смекну, по какой из дорог идти.
Он взглянул на юг, в сторону голубеющих холмов. У Баллинтры лучше вообще свернуть с дороги и идти дальше болотами да полями. И да благословит его Солнце, возлюбленное поэтами и любящее их.
Фалви крепче сжал его плечо.
— Так от кого ж вы спасаетесь: от мятежников или от солдат?
Мак-Карти посмотрел ему прямо в глаза, ясные и навыкате, как у Дугана.
— Ну и хитрый же вы лис, господин Фалви. Мне бы в Драмкирине остаться да у вас поучиться.
— Так от мятежников?
— Ото всех. До вчерашней ночи я был с повстанцами. А ночью убежал. И пусть меж нами пролягут все дороги Ирландии.
— А где они?
— Вчера ночью были в поместье Гамильтон. Сейчас уже ближе.
Сильные, словно кованые, пальцы впились в плечо.
— Что это, черт побери, значит: «сейчас уже ближе»?
— Сегодня утром они выступили на юг, к центральным графствам.
— Так, значит, они пойдут через Драмкирин?
— Возможно.
— Так какого ж дьявола ты об этом раньше не сказал! Они с часу на час здесь объявятся, ясно тебе или нет? Какие они хоть?
— Да такие же, как и мы с вами. Безземельные горемыки из Мейо. Какой им интерес в Драмкирине?
— А за ними, значит, красные мундиры попрут, они-то не такие, как мы с вами. Они лачугу спалят, а на пепелище хозяина вздернут — и глазом не моргнут. Господи Иисусе, что ж ты, бандитская твоя рожа, навлек на нас?