— Послушай-ка вот эту, — кивнул он Мак-Карти. — Я ее никому еще не пел. Через всю страну пронес. — Он откинул голову, закрыл глаза, сглотнул, дернув кадыком, и начал:
— Молодец, — похвалил Мак-Карти.
В слепом ужасе бегут люди по коварному болоту. Всюду их настигают смертоносные клинки кавалеристов. Крики такие, будто режут стадо свиней. Баллинамак: долина Черной свиньи.
— Мне песню сочинить что лопату торфа из болота достать. Пара пустяков.
— У вас, несомненно, дар, — польстил Мак-Карти.
— И надо ж какая незадача: в таверне Грогана меня схватили. Там каждый второй знает английский. Баржи по большому каналу переправляют. Я пел известные песни. Хотите, спою?
— Да я их, наверное, знаю, — слукавил Мак-Карти, слушать ее ему не хотелось. Ну что за диво — Оберн! Деревни краше не сыскать в долине.
— Конечно, меня с вами ни в какое сравнение ставить нельзя, — польстил ему Брейди. — Расскажи я в Атлоне, что Оуэн Руаф Мак-Карти слушал мои песни, — сочтут лгуном. А правда, неплохая песня? «Про бой в Баллинамаке вы слыхали? Там бедняки к свободе путь искали».
— Хорошая рифма, — похвалил Мак-Карти. — Лучше не придумаешь.
— Да пойди я в городишко, где английский язык точно золотой, в редкость, меня там с распростертыми объятиями примут. Слушайте.
Он запел. Кто написал эту песню? Ведь появилась она еще до О’Рахилли. Мелодия и слова сочетаются в ней, точно муж с женой. А за песней — жизнь, по которой у Мак-Карти сердце рвалось с тоски, пока он сидел в убогом зловонном амбаре. Память у Брейди что сорочье гнездо, где средь ветвей можно отыскать и серебряные кольца, и медные наперстки.
— Ну почему они схватили меня, разбили скрипку! Ведь я знаю чудесные песни на английском, их любят и йомены, и ополченцы. Даже в такт мне притопывали. — И ноги в грубых, заляпанных грязью башмаках дернулись.
Мак-Карти взял у него с колен скрипку, подержал в руке.
— Это песня йоменов, — пояснил тот. — В прошлом месяце пел ее йоменам в Маллингаре, и они так меня виски накачали, что разве из ушей не лилось.
Темный полированный остов скрипки был разбит вдребезги. Мак-Карти оторвал едва держащуюся щепку и бросил ее в разверстое чрево скрипки. Ни один даже самый искусный мастер в Атлоне не возьмется ее починить.
— «О вы, великолепные потомки Марса», — повторил Мак-Карти.
— Сам-то Марс небось не из простых, — предположил певец.
— Это бог войны. У древних римлян. Доспехи его горят, ровно солнце, а в обнаженной руке — молния.
— Вот видите, все-то вы знаете. Куда мне до вас?
— Обоим нам гордиться нечем. Кто мы? Мешки со старыми словами. — Он отдал Брейди скрипку и поднялся.
Тот улыбнулся, обнажив желтые, редкие зубы.
— У вас и о женщине есть песня.
— Да не одна, а, поди, целая дюжина. — Лежит он на лугу, широко раскинув крепкие ноги, а к нему застенчиво льнет всем телом девушка. — О женщинах, о выпивке, о бродягах — едва ль в Ирландии найдется что-либо дурное, о чем я не сложил бы песню.
Так сказать, издержки профессии. Истинная поэзия рождается медленно, таинственно, словно на сером фоне обыденного мелькнет вдруг огонек необычайного.
Шли дни. Амбар жил, словно тихая заводь, его тяжелая дверь плотиной отгораживала от войны. Обитатели в этой заводи были прелюбопытнейшие. Крестьяне из Мейо, эти пилигримы в Баллинамак, спокойно ждали своей участи, сознавая, что заслужили кару. Все они носили оружие — пики, а кое-кто даже поджигал господские дома. Не забыть им усадеб, освещенных пожарищем на фоне ночного неба. Иные пристали к мятежу случайно и сейчас сидели, стуча от страха зубами, не веря в скорую смерть. Достаточно прочитать воззвание Объединенных ирландцев, и ты уже на подозрении, достаточно подписать неугодное выше ходатайство. По всем центральным графствам выискивали подстрекателей к мятежу, чистка шла основательная. Так чистят котел от пригоревшей каши.
Выпустили Кумиски. Надо отдать ему должное, перед выходом он в последний раз осмотрел раненых. Вот он склонился подле батрака из Белмуллета, звали того О’Мурга. Точно обитатели разных планет, подумал Мак-Карти. О’Мурга был могуч, и руки у него длинные, мускулистые.