Усадьба господина Брауна весьма удачно расположена на южном берегу небольшой реки, на которой он построил два изящных моста и устроил каскады, ими можно любоваться из окон дома. Сам дом сложен из грубого местного мрамора. Необыкновенно красивый, законченные формы, проектировался и строился он господином Касселем. Господин Браун собирается снести прилежащую к усадьбе деревню и разбить парк, окрест — невысокие, приятные взору холмы, засаженные деревьями. Деревья растут исключительно хорошо. Река подходит прямо к крыльцу, в каскадах играет лосось. На крыше трубы черного, без единой белой прожилки, каслбарского мрамора, похожего на базальт, весьма ценимый в Италии и именуемый «лучшим из лучших».
Так писал в 1752 году епископ Покок, неутомимый путешественник, словоохотливый и безыскусный рассказчик. Священник-англиканец в гостях у помещика-англиканца. Лишь в Мейо еще помнят, кем были Брауны: посредниками, устроителями чужих дел. Хотите с кем переговорить — обращайтесь к Брауну, он сведет с нужными людьми. И вот сейчас к нему обратился Мур.
Он все сидел в седле — лошадь у него была гнедая, холеная, с лоснящимися боками — и всматривался в открывшийся взору вид, словно изучал историческую рукопись: усадьба — написанные властной рукой главы; молодой, расцветающий городок — иллюстрации; деревенские домики и далекая пристань — сноски, подтверждающие факты. Как средневековые картины, которые нуждаются в толковании ученых, ибо изображенные звери и чудища отнюдь не герои легенд, а символы. Покок в этой картине не разобрался, многое не увидел из закрытой кареты на узких, разбитых дорогах. Равно как и несчастный господин Брум, голова у него от черной шляпы с загнутыми полями до белого воротничка забита бестолковым радением о ближнем.
В столовой на стенах не было ни одного портрета. Бело-голубые стены, украшенные лепниной Дукарти, мастера из Сардинии, его выписал в Мейо лорд Гленторн, и еще три года итальянец украшал жилища менее титулованной знати. На потолке переплелись застывшие аллегорические гипсовые фигуры: Время спасает Правду от посягательств Раздора и Зависти. Деннис Браун, несомненно, способен разобраться в этой аллегории лучше, чем его отсутствующий ныне брат Алтамонт, владелец усадьбы.
Он взял каштан, вложил в щипцы. С хрустом раскололся маленький коричневый мирок, и Браун извлек орех из скорлупы.
— Не дело это, Мур. Какая-то безобразная жакерия. Крестьяне толпами шляются по стране, жгут, убивают. Господи, ведь случись в то время Алтамонт в Мейо, его бы закололи пикой в собственной постели. В Голуэе у меня было вдосталь времени, и я частенько задумывался о наших крестьянах, дрожа от холода под колючими ветрами с океана.
— Речь сейчас не о крестьянах, — вставил Мур, — речь о Джоне.
— И того хуже! — Браун стряхнул каштановую кожуру на белоснежную крахмальную скатерть. — И того хуже. Я еще могу понять этих плебеев-дворянчиков вроде О’Даудов или Мак-Доннелов. Крестьяне, поднабравшиеся господского гонора! Что у них есть, кроме кавалерийских пистолетов да дворянской грамоты времен короля Якова в кладовке. А ваш брат, как и Малкольм Эллиот — люди образованные, знали, на что шли.
— Сомневаюсь. Эллиот-то знал, а Джон и понятия не имел. Глупый мальчишка. Но он из рода Муров, а считалось, что Муры и Брауны — друзья.
— Да разве я отрицаю? Хотя, помнится, батюшка ваш с моим не очень-то дружбу водил.
— Узы дружбы связывают нас не одно поколение, пожалуй, и не один век.
— Как это ваш батюшка моего величал? Переметной сумы сын?
— Отец держался старых взглядов.
— Ваш отец, прошу заметить, но не мой. После Огрима и вашей и нашей семьям пришлось приспособиться к новой жизни. Ваш отец уехал в Испанию. А Брауны сделались «переметной сумой». А какая разница? И ваш, и мой отец были людьми сильными. Пью за них.
В зале, в черном, каштанового дерева, застекленном шкафу, висел алый мундир с золотыми эполетами и окантовкой.
— А что нам оставалось делать? — продолжал Браун. — Омужичиться, как Трейси и Мак-Доннелы? Такое не для нас. Победили протестанты, и нас крепко придавили. Они б всю кровушку до капли из нас выпустили, всю б землю до последнего акра отобрали. Но мы, Джордж, в Мейо издавна корни пустили, никакие ураганы нас не сметут.