БАЛЛИНТАББЕР, АВГУСТА 22-ГО
На крыльце, выходившем к холодному, темному озеру Карра, Джон Мур прощался с братом.
— Мне уже двадцать два года, и ничьим приказам я не подчиняюсь.
— А я и не собираюсь тебе приказывать. Вскорости этим займутся твои командиры. С тобой много уходит наших людей?
— Ни одного. Я на лошадь — и в Киллалу. По дороге в Баллинроуб к нам пристанут двести человек, около шестидесяти наших.
— Я собираюсь поговорить с теми, кто арендует у нас землю, и отговорить их от этого опрометчивого шага. Будь на то моя воля, ни один бы не пошел за тобой.
— Поступай так, как находишь нужным. — Джон лишь пожал плечами. — Это твое мнение.
— Сколько высадилось французов?
— Первый гонец толком не знал. Второй говорит: около тысячи, под командой какого-то генерала Эмбера.
— Кого?! Эмбера?! — в ужасе воскликнул Джордж. — «Какого-то генерала Эмбера»! Ну и нашли дракона на свою голову.
— А что? Он так известен?
— Он командовал боями в Вандее. Якобинец. Умный, но вульгарный и беспринципный.
— Толковый он полководец?
— В Вандее шла необычная война. Крестьяне устраивали засады. — Как в Мейо, подумалось Муру. — И как такой проницательный человек сам залез в капкан с тысячью солдат!
— С ним пришла только часть войск.
— А отправят ли остальных — будет зависеть от попутного ветра, британского флота и в первую голову от Директории. Это всему свету известное сборище отъявленных негодяев, каких еще ни один другой город не видывал. Взывать к твоему разуму бесполезно, но я все же попытаюсь. Твой генерал Эмбер дальше Каслбара не пройдет. Корнуоллис загонит его, как лису. А всех, кто принял от него оружие, объявит изменниками. И каждый твой шаг по этому пути — это шаг к виселице.
— Может быть. Но я верю, что весь народ поднимется на борьбу за свободу.
— «Поднимется на борьбу за свободу»! Да каждое твое слово — из грошовых статей!
— А я и не утверждаю, что слог мой хорош.
— Что ж, скромность — признак мудрости.
Братья помолчали, глядя друг другу в глаза.
— Скажи мне одно, Джордж. Ты считаешь, что мы не победим. Но осталась ли у тебя хоть малая надежда?
— Конечно. Тогда тебя не повесят.
— Только поэтому?
Джордж перевел взгляд на озеро. Ветер гнал по воде рябь. Предвечерний навевающий грусть ветер.
— Очевидно, что восстание обречено на неудачу, и в душе у меня лишь отчаяние. Сколько людей будет убито и изувечено, и среди них — мой родной брат! Отчаяние — что еще я могу чувствовать!
— Странное у нас родство, Джордж. В жизни бывает удача и риск. Кто знает, может, ты еще увидишь меня в славном победном шествии на улицах Каслбара.
Джордж рассмеялся.
— Победное шествие в самый раз для тебя. Ты молод, пригож, и мундир будет красить тебя еще больше.
— Смотря какого цвета. Красный, к примеру, не подойдет. Что ж, Джордж, пожелай мне удачи.
— Всем сердцем желаю снова видеть тебя здесь, дома. Вернулся же отец в родные края из Испании. Дай бог, чтоб и тебе повезло.
И он неловко обнял брата.
Вечером он гулял вдоль озера. Вода тихо плескалась о каменистый берег. И зачем он так сухо и назидательно разговаривал с мальчиком. Читал мораль, точно учитель. Такие возвышенные натуры, как Джон, глухи к увещеваниям. История любит таких, избирает их своими жертвами, швыряет их, чистых и светлых, во мрак бедствий. Джону бы ухаживать за девушками, ездить с гончими на охоту, проводить ночи напролет за игорным столом, сочинять сонеты. А его вместо этого увлек дешевый и пустой фарс, в котором участвуют несколько тысяч крестьян да ловкач француз в генеральском мундире. Чисты воды озера. Легкий ветерок гуляет над ним. Час грусти. Невдалеке проплыла дикая лебедка, спокойно и величаво вела она свой выводок, взметая неуклюжими сильными лапками прибрежный ил.
8