Ненри попытался переменить тактику.
— Мой брат все-таки имеет одно достоинство, великий господин — он говорит правду.
Тох со вздохом откинулся на спинку трона:
— Об этом я тоже слышал.
Он застонал (когда разразилась буря, начали болеть суставы) и раздраженно посмотрел из-под парика на Семеркета.
— Слышал, что твой брат использует правду, как дровосек использует свой топор.
Тох крикнул, чтобы принесли пива, подслащенного медом. Его писец, сидя рядом с ним на полу, отложил свои кисти и налил пива из кувшина рядом с собой.
— Итак, — сказал министр, — продемонстрируй мне пример этой своей правдивости. Скажи что-нибудь, чего никто не осмеливается сказать мне в лицо.
Ненри немедленно встревожился.
— Великий господин!.. — брызгая слюной, начал он.
Писца испугали последствия такого требования. В тусклом свете храма Тох поднял руку, веля ему замолчать.
— Говори, — продолжал министр, устремляя на Семеркета пронзительный взгляд. — Удиви меня.
Бывший чиновник, казалось, прикидывал, какие бы подобрать слова.
— Кости великого господина — его сегодняшнее несчастье.
— Айя, — согласился Тох с подозрительным вздохом. — Мои кости и в самом деле причиняют мне сильную боль. Я стар… Стар.
Голос Семеркета был ясен и четок.
— Тогда почему бы вам не подать в отставку и не передать управление молодому, более сильному человеку?
Выражение, появившееся в этот миг на лице министра, заставило Ненри дрожа, броситься с кресла на пол.
— Что? — прорычал Тох низким, опасным голосом.
— Вы совершили ошибку, которую делает любой долго живущий деспот, — продолжал Семеркет. — Вы верите — то, что хорошо вас, хорошо и для страны.
Губы старика задрожали:
— Какая наглость! Мне следовало бы тебя отлупить!
Семеркет пожал плечами:
— Тогда откуда вы можете узнать правду об убитой жрице, если хотите заглушить истину битьем?
— Клянусь богами!.. — в ярости начал Тох, но замолчал. Упоминание о жрице заткнуло ему рот. Он снова сел на трон, тяжело дыша, его пальцы барабанили по филигранным инкрустациям подлокотника.
— Мне про тебя не солгали. Из-за твоих манер тебя уже давно должны были убить.
— Я никогда не буду лгать вам, великий господин, какой бы неприятной ни была правда, — негромко проговорил Семеркет. — И я никогда более не буду шутить со словами правды.
«Так, значит, он шутил», — подумал Тох. Эта мысль успокоила его уязвленную гордость — до известной степени.
— И сколько времени у тебя уйдет, чтобы раскрыть преступление? — спросил он.
— Нет никакого ручательства, что я смогу его раскрыть, великий господин. И я не знаю, сколько времени у меня уйдет. Недели, а может быть, месяцы.
— Полагаю, ты разоришь меня своими расходами.
— Мое содержание. Обычные взятки…
— Возьми эту эмблему — знак того, что ты мое доверенное лицо.
Тох дал Семеркету ожерелье из яшмовых бусин, с которого свисала эмблема министра.
— Можешь брать из моего казначейства все, что тебе понадобится. Ты будешь иметь право появляться где угодно — доступ тебе обеспечен. Не жалей никого и ничего, чтобы выяснить правду. Я жду твоих докладов, но только когда у тебя будет, что рассказать.
Министр щелкнул пальцами, его писец протянул кожаный мешочек. Тох швырнул мешочек Семеркету.
— Этого должно хватить тебе для начала.
В мешочке оказались золотые и серебряные кольца и обрезки меди. Семеркет взвесил его на руке.
— Этого достаточно.
— Если тебе понадобится что-нибудь, пока я буду на севере, повидайся с Кенамуном. Он — мои глаза на юге.
И министр показал на писца, который сидел, скрестив ноги, на полу рядом с троном. Человек этот вежливо встал и поклонился и Семеркету и Ненри. У министерского писца было умное дружелюбное лицо.
Внезапно донесшийся запах мускусных благовоний заставил всех прервать беседу, и Тох недовольно понюхал воздух, повернувшись туда, откуда повеяло этим ароматом. В дверях появились пять женщин, закутанных с головы до ног в тонкие одеяния для защиты от песчаной бури. Та, что стояла посередине, была единственной, откинувшей с лица сетчатый покров и шагнувшей на скудный свет.
Она была уже немолода, но ее смуглую красоту нельзя было не заметить. Одежда женщины выглядела просто, почти сурово, и только змея в ее парике заставила Семеркета немедленно протянуть вперед руки на уровне колен. Никто, кроме членов семьи фараона, не мог носить знака со священной коброй.