Вообще-то, люди любили его как за громадные недостатки, так и за достоинства. А главной его чертой (было ли то недостатком или достоинством) стала удаль с женщинами. То, что иногда Панеб завоевывал даже их собственных жен, никак не влияло на верность его людей. Они бы пожертвовали ради него и жизнью.
— Так мне будет позволено сделать несколько рисунков? — приставал Рами к десятнику.
— Посмотрим, — ответил Панеб, похлопав подростка по плечу.
Как и любой мальчишка, Рами не сомневался, что эти слова означают «да», и его широкая улыбка стала отражением улыбки десятника. Но потом паренек совершил ошибку. Понурив голову, он прошептал десятнику:
— Мне жаль… Мне жаль Хетефру, Панеб. До сих пор у меня не было случая это сказать.
Выражение лица Панеба напомнило внезапно захлопнувшиеся и запертые на замок ворота. Его глаза сузились, рот упрямо сжался.
— Проклятье! — прорычал он. — Я же велел никому никогда больше об этом не заговаривать, разве не так?!
Его сердитый взгляд так остро обежал людей, что все быстро опустили головы и уставились на песок перед собой. Все еще бранясь, Панеб забросил на плечи сумку с инструментами и резко встал, чтобы двинуться обратно к деревне. Он так быстро зашагал по дороге, что никто за ним не поспел.
Рами был сражен. Он боготворил Панеба, любил его больше, чем родного отца. Десятник сердито шагал по тропе прочь, и плечи мальчишки горестно поникли, глаза затопили предательские слезы.
Он торопливо собрал оставшиеся инструменты.
С того утра, когда погибла Хетефра, все пошло наперекосяк. Просто — все.
Было уже темно, когда Панеб миновал башню меджаев, где дежурил Квар. Он помахал стражу, но не остановился. Не хотелось ничьей компании — к тому времени он уже бранил себя за то, что так грубо обошелся с подростком. Рами всего лишь пытался выразить сочувствие, которое испытывали все рабочие.
Еще несколько шагов — и Панеб простил парня. Он загладит свою вину, позволив мальчику выполнить несколько прорисовок в гробнице. Но он решил до завтрашнего дня не говорить пареньку, что тот прощен. У десятника просто не было сил вынести сейчас чужое ликование. Уставший до глубины души, печальный, как смерть, горюющий из-за трагического конца своей тетушки, он не обрадовался даже гостеприимным запахам костров деревни, над которыми готовилась еда.
Но у деревенской стены кто-то поджидал Панеба под покровом темноты. Он пристально вгляделся и узнал Ханро, лениво прислонившуюся к перекладине ворот. Хотя она достигла возраста, в котором большинство египетских женщин начинают увядать, годы ничуть не уменьшили ее очарования. Ханро не была красавицей в общепризнанном смысле этого слова — высокая, худая, с прямо обрезанными волосами. Но взгляд ее был смелым и полным сладостных обещаний, а улыбка, несмотря на неправильный прикус — соблазнительной.
Хотя Панеб знал сотни других женщин куда красивее Ханро, все они со временем ужасно ему наскучили. Их груди и губы перестали привлекать, став слишком знакомыми, а движения, хоть и искусные, сделались предсказуемыми.
Но десятник никогда не уставал от Ханро. С течением времени их пылкая страсть не умирала благодаря неизменной изобретательности, которая, в свою очередь, стала опасной из-за безрассудства. Панеб почувствовал, как его чресла шевельнулись только при одном виде Ханро. Прошло уже больше месяца с тех пор, как он в последний раз обладал ею. Даже воспоминание о смерти родственницы не смогло заглушить его растущее вожделение. Эта женщина была именно той, что была ему нужна этой ночью, чтобы прогнать демонов и тоску.
— Я должен был догадаться, что ты меня ждешь, — сказал он, поставив на землю рабочую сумку.
Она пренебрежительно хмыкнула высоким хриплым голосом.
— Да? А почем ты знаешь, что я жду не мужа?
— Потому что знаю — Неферхотеп послал слугу, чтобы сказать тебе, что задержится.
Ее смех был негромким, чистым, торжествующим.
— Терпеть не могу быть такой понятной, — прошептала она на ухо Панебу.
— Тут ты ничего не сможешь поделать. Такова твоя натура.
Ее темные глаза предупреждающе сверкнули, хотя острые зубы блеснули в улыбке.
— Ты — скотина, — сказала она.
— Такова моя натура.
Она снова рассмеялась, громче, чем прежде. Панеб прижался к ней, чувствуя исходящий от нее жар, и схватил ее за руки. Ханро душилась крепкими благовониями из сандалового дерева, это был его любимый запах. Десятник прижался ртом к ее рту. Губы Ханро разомкнулись, язык ее начал двигаться в его рту. И вдруг она крепко прикусила его губу, и Панеб, вздрогнув, с фырканьем ее отпустил.