— Тогда делайте, что угодно. Но вы не можете тут остаться.
— Я должен остаться, чтобы исследовать дом в поисках улик.
Внезапный неожиданный гневный рев Панеба был таким громким, что соседи пустились бегом к дому Хетефры, бросив свой обед и сплетни. Десятник так быстро сдернул Семеркета с каменной скамьи, что у того захватило дух. Яркие вспышки взорвались в голове Семеркета, когда его приложили затылком о каменную стену. Руки хозяина дома сжались вокруг его горла.
Обе женщины кинулись к десятнику, молотя кулаками по его громадным лапам и дергая за одежду.
— Панеб! Отпусти его!
— Панеб, нет!
— Если ты его убьешь, вся деревня ответит за это!
— Панеб, это человек министра!
Семеркет пытался оторвать от себя руки Панеба, царапал его лицо, пытался выдавить ему глаза. Потом, из последних оставшихся сил, ухитрился выдохнуть:
— Почему… ты не хочешь… чтобы я раскрыл убийство твоей тетки?
Этот вопрос, наконец, пробился через ярость Панеба. Глядящий из его глаз демон внезапно исчез. С последним мучительным стоном хозяин выпустил Семеркета, который, давясь, свалился на пол.
Десятник заговорил, тяжело дыша:
— Да, да. Конечно, я хочу, чтобы ее убийство было раскрыто.
Снаружи кто-то сварливо потребовал, чтобы ему дали дорогу, и писец Неферхотеп вошел в комнату мимо вытаращивших глаза соседей. Он был худым и, хотя был все еще относительно молодым, плечи его уже ссутулились из-за долгих лет сидячей работы. У писца ушло всего одно мгновение, чтобы понять, что здесь происходит.
— О боги, — проговорил он. — Что ты натворил на этот раз, Панеб?
Панеб все еще тяжело дышал.
— Скажи ему… Скажи, что он не может оставаться в доме моей тети, Неф. Скажи, что ты ему запрещаешь.
— Хорошо, я скажу. Но кто он такой?
Кхепура и Ханро заговорили в один голос. В конце концов, две возбужденные женщины растолковали Неферхотепу, как обстоят дела.
Реакция писца на известие о том, как умерла Хетефра, была такой же, как реакция остальных.
— Убийство! — наконец проговорил он, как будто не мог поверить в это.
Неферхотеп наклонился, чтобы помочь Семеркету встать.
— Пожалуйста, простите нас, господин. Как вы легко можете представить, всех нас поразила подобная весть. Панеб — ее племянник и, без сомнения, он выбит из колеи…
— Я не хочу, чтобы он тут оставался! — десятник, казалось, приготовился снова ринуться на Семеркета.
— Ну же, Панеб, он — человек, назначенный министром. Если ему нужно…
— Нет!
Лицо писца немедленно и удивительным образом изменилось.
— Послушай меня, — подавшись к Панебу и глядя ему прямо в глаза, проговорил он, — я сомневаюсь, что ты понимаешь, что говоришь. Думаю, ты слишком расстроен, чтобы говорить разумно. Тебе лучше вообще молчать, иначе этот прекрасный господин может вернуться к министру и рассказать ему ужасную историю о нашем… гостеприимстве, — Неферхотеп произнес все это, не моргнув. — Ты меня понимаешь?
Хотя большой рот десятника упрямо сжался, тот опустил голову.
— Хорошо, — сказал Неферхотеп. — Хорошо. А теперь, я думаю, ты должен извиниться и отправиться к себе домой.
— В извинениях нет необходимости… — начал Семеркет.
— А я говорю, что есть. Панеб? — голос писца звучал спокойно.
Десятник повернул голову к Семеркету, не скрывая своей ненависти — она была написана у него на лице.
— Простите, — пробормотал он и ринулся вон из комнаты.
Испуганные соседи быстро отпрыгнули в стороны, когда он проложил себе путь через толпу и устремился по узкой улице.
После его ухода Неферхотеп сделал дрожащий выдох и улыбнулся Семеркету.
— Извините за случившееся. Панеб — наш десятник, лучшего просто не сыскать. Но десятники здесь иногда должны прибегать к грубой силе, и… Он решает все проблемы довольно незамысловато.
Семеркет потер шею.
— Буду иметь это в виду.
Неферхотеп заговорил увещевающим тоном:
— Надеюсь, вы не станете держать против нас зла, особенно — в своих официальных докладах министру?
Чиновник промолчал, а писец продолжал говорить — теперь он был весь сплошное дружелюбие:
— Я Неферхотеп — главный писец и староста этой деревни. Эта госпожа — Кхепура. Не сомневаюсь, что она уже поприветствовала вас. А это — моя жена, Ханро.
К удивлению Семеркета, писец показал на высокую женщину, которая так дерзко смотрела на незнакомца.
— Так эта госпожа — твоя жена?
Если бы Семеркет выяснил, что шакал женат на львице, он и то не был бы так удивлен.
Неферхотеп продолжал сердечно улыбаться.